berezin_fb: (Default)
16 апреля – День памяти холокоста. Около года назад я опубликовал в журнале рассказ Иона Дегена «Свобода выбора». В комментариях речь зашла о холокосте, и, отвечая на эти комментарии, я написал о холокосте больше, чем где бы то ни было еще. Предлагаю вашему вниманию эту дискуссию.Read more... )
berezin_fb: (Default)

Примечание публикатора

После рассказа "Крупицы правды" мы помещаем два стихотворения Дегена. Это характерные стихи. В одном из них знающий войну как никто другой Ион Деген подчеркивает: "войну я объективно оценить могу в пределах личных секторов обзора", а в другом, рассматривая роль в войне передовых подразделений и тылов,  пытается сопотавить их значение, признавая, что "в кровавой бухгалтерии войны мне разобраться и сейчас непросто".

.
    В кровавой бухгалтерии войны,
    Пытаясь подсчитать убитых мною,
    Я часть делил на тех, кто не вольны
    Со мною в танке жить моей войною.
    
    На повара, связистов, старшину,
    Ремонтников, тавотом просмоленных.
    На всех, кто разделял со мной войну,
    Кто был не дальше тыла батальона.
    
    А те, что дальше? Можно ли считать,
    Что их война, как нас, собой достала?
    Без них нельзя, конечно, воевать,
    Нельзя, как без Сибири и Урала.
    
    Их тоже доставал девятый вал.
    Потери и у них в тылу бывали.
    Но только я солдатами считал
    Лишь только тех, кто лично убивали.
    
    Об этом в спорах был среди задир,
    Противоречье разглядев едва ли.
    Водитель, и башнер, и командир,
    Мы тоже ведь из танка не стреляли.
    
    Я знаю: аргументы не полны
    Не только для дискуссии — для тоста.
    В кровавой бухгалтерии войны
    Мне разобраться и сейчас непросто.

Январь 2002 г.

___________________

ТОЧКА ЗРЕНИЯ

 

Что видел я из своего окопа?

Что мог в прицеле танка уловить?

Скупой паёк, и то, не съев, а слопав,

Имел  ли право о тылах судить?

 

В деталях страшных все бои в моём мозгу.

Но избегаю о сраженьях спора.

Войну я объективно оценить могу

В пределах личных секторов обзора

                                       1.02.2014  г.

berezin_fb: (Default)

К началу

 

Ладно. Это для тех, кто знает достоинство наград. Но ведь почти всё население Израиля судит о героизме советских ветеранов не по достоинству наград, а по их количеству.

Сравните даже меня, как посчитал наградотдел Верховного Совета СССР, вроде имеющему для лейтенанта большое количество наград, с величественно и горделиво представляющим себя полковником в новой парадной форме старшего офицера Российской армии. Фуражка с высокой тульей и кокардой. Погоны с тремя большими звездочками на двух просветах. Парадный жёлто-золотистый поясной ремень. Белые перчатки. Но главное – штук сорок медалей на левой стороне, среди них, правда, только одна «За боевые заслуги», самая скромная боевая награда, а остальные всякие юбилейные, к столетию со дня рождения Ленина, Жукова и к прочим именинам. А справа почти такое же количество значков. Какие сомнения могут быть у израильтян в том, что каждый кружок металла вручён ему за очередной героический поступок, за подвиг? А ушедший в отставку перед отъездом в Израиль полковник, оказывается, во время войны в звании сержанта служил радистом в штабе не то армии, не то фронта. То есть, артиллерийской стрельбы он не слышал не потому, что уши были закрыты наушниками, как положено при его профессии, а потому, что до места артиллерийской стрельбы было далековато.

И если уже вспомнил артиллерийскую стрельбу, как не упомянуть знаменитого писателя. Когда говорят о его творчестве, непременно подчёркивают героическое фронтовое прошлое. Виктор Астафьев. Он и герой, и доброволец. Но как может быть добровольцем солдат, призванный в армию в восемнадцатилетнем возрасте? Что касается героизма, то как-то трудно представить себе, что мог совершить шофёр грузового автомобиля в тяжёлогаубичном полку, далековато от переднего края. Литературные критики разбираются в этом, безусловно, лучше меня.

Мне кажется, я неплохо определяю истинных воинов. Рядом со мной сидит девяностолетний инвалид без правой руки. Старик. Странно. Почему-то я, всего лишь на три года моложе его, не причисляю себя к этой возрастной категории. Когда я впервые увидел на его груди медаль «За отвагу» в скромном наборе юбилейных медалей, я спросил его о военном прошлом. Не было сомнения в том, что он репатриировался в Израиль до 1985 года: у него не было ордена Отечественной войны первой степени, который подарили в СССР всем инвалидам к сорокалетию Победы, и соответствующей юбилейной медали, Кадровый красноармеец. Призван в армию в 1940 году. Ефрейтор с одним сикелем на петлицах – улыбнулся он. Ранен под Москвой в декабре 1941 года. Представляете себе, что должен был совершить юноша ефрейтор с ярко выраженной еврейской внешностью, чтобы в 1941 году получить правительственную награду?

Медаль «За отвагу» – одна, единственная. Или единственный орден Славы третей степени. Солдаты. Воины. Они, а не генералы добыли Победу. Два ордена Славы второй и третей степени. Говорить уже не о чём!

А вот интеллигентный старичок с тремя орденами Славы. Полный набор. Ехидно улыбается. Говорит, что, согласно моему критерию, он вообще не воевал. Дело в том, что я как-то высказался по поводу воевавших. Воин, мол, это тот, кто убил хотя бы одного немца. У меня даже стихотворение написалось по этому поводу – «В кровавой бухгалтерии войны». Так вот старик не убил ни одного немца. И три ордена Славы. Не убил. Был связистом. Проползал со своей тяжёлой катушкой в местах, на которые сидевшие в траншее солдаты, – тоже не повидло, – смотрели с ужасом. Непонятно, как и на чём преодолевал водные преграды. И даже самые отъявленные зоологические антисемиты на командных должностях поражались его героизму.

связист

 

Связист на передовой. 1941 год

Фото с сайта

 

Read more... )
berezin_fb: (Default)

Примечание публикатора:

Рассказ Иона Дегена "Крупицы правды" мы считаем естественным продолжением опубликованных наградных листов (1, 2, 3, 4). Оригиналы наградных листов, которыми представляли героев войны к награде, сами по себе тоже были крупицами правды. Хотя в предлагаемом рассказе Дегена отмечается и недостаточная объективность некоторых представлений к наградам.

 

Крупицы правды

 

К этой теме почему-то не решался подступить долгие годы, хотя она тяжелым грузом увязла во мне. Как танк в непроходимом болоте. Наконец, она до предела сжала пружину моего терпения. Взвела курок. Для выстрела надо было только нажать на спусковой крючок. И вот крючок этот появился – обстоятельная и убедительная работа о том, как над Рейхстагом водрузили знамя Победы, и кто за это получил звание Героя Советского Союза вместо тех, кто действительно должен был получить. О том, что в истории со знаменем Победы не всё чисто, я догадывался ещё будучи правоверным коммунистом, старавшимся свято верить в любую официальную ахинею.

 

znamya1.79Один из оригинальных кадров постановочной съемки Евгения Халдея, названной впоследствии "Знамя Победы". Моделями фотографу служили бойцы 8-й гвардейской армии: Алексей Ковалёв, Абдулхаким Исмаилов и Леонид Горичев. Съемка проходила в боевых условиях 2 мая 1945 года, фотограф и бойцы рисковали жизнью.

Фото с сайта

Read more... )
berezin_fb: (Default)

Часть 1

Часть 2

Read more... )

Наградной лист.

1. Фамилия, имя и отчество: Деген Ион Лазаревич

2. Звание гв. мл. лейтенант

3. Должность, часть - командир танка Т-34 2-го Танкового батальона 2-й Отд. Гвард. Танков. Витебской Краснозн. бригады.

Представляется к Ордену "Отечественной войны 2 степени".

4. Год рождения 1925. 5. Национальность еврей.

6. Партийность член  ВЛКСМ с 1940 г.

7. Участие в гражданской войне и в последующих боевых действиях по защите СССР и отечественной войне.

Отечественная война 26.6.41 г.

8. Имеет ли ранения и контузии в отечественной войне: Ранен легко 8.7.1941 г., ранен тяжело 15.10.1942 г.

9. С какого времени в Красной армии с 25.6.41 г.

10. Каким РВК призван Могилев-Подольским Винницкой обл.

11. Чем ранее награжден Орденом «Отечественной войны 2 ст.» пр. № 036/н 65 Стр. Корпуса от 2.8.1944 г.  Медаль «За Отвагу» пр. № 017/н от 17.8.1944 г. 2 ОГТВК бр. Награды вручены.

12. Постоянный домашний адрес представляемого к награждению, адрес его семьи 

13. Краткое, конкретное изложение личного боевого подвига или заслуг.

 

Умелой подготовкой к предстоящим боевым действиям гв. мл. л-т Деген добился успешного выполнения поставленных задач – его экипаж добился полной взаимозаменяемости. В период боевых действий с 19 по 23.10.44 г. в р-не Гудваитенен (?), отражая огонь «Артштурмов» и «Фердинандов», танк тов. Деген в числе первых вошел на автомагистраль Шталупенен – Шиллининенен, при этом уничтожив 2 танка Т-IV, 1 «Артштурм», 4 ПТО, 1 полевое орудие и до взвода солдат и офицеров противника.

Отбивая атаки и удерживая шоссе, танк тов. Деген был подбит прямым попаданием вражеского снаряда. Но мужественный экипаж в подбитой машине продолжал отбивать контратаки до подхода наших передовых частей, после чего танк был эвакуирован с поля боя.

Вывод: «Достоин правительственной награды ордена «Отечественная война 2 степени»

24.10.44

Командир 2-го танкового батальона

гвардии капитан

Дорош 

14.7. 44 г.

II. ЗАКЛЮЧЕНИЕ ВЫШЕСТОЯЩИХ НАЧАЛЬНИКОВ:

Достоин правительственной награды – орден «ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ 2 СТЕПЕНИ».

 

КОМАНДИР 2 ОТД. ГВ. ТАНКОВОЙ ВИТЕБСКОЙ КРАСНОЗНАМ. ОР. КУТУЗОВА 2 ОТ. БРИГАДЫ гвардии Полковник Духовный

 

7 декабря 1944 года.

 

Достоин правительственной награды

Отечественной войны 2 ст.

КОМАНДУЮЩИЙ БТМВ 5 АРМИИ

ПОЛКОВНИК СЕМЕНЮК

17 декабря 1944 г.

 

Награжден приказом Командующего Бронетанковыми и Механизированными войсками 5 Армии № 056/н от 17.12.44 Орденом ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ 2 СТЕПЕНИ.

НАЧАЛЬНИК ШТАБА БТМВ 5 АРМИИ

ПОЛКОВНИК МАКСИМОВ

 

 

Последний из имеющихся в нашем распоряжении наградных листов будет опубликован в понедельник, 30 июня.

berezin_fb: (Default)

К началу

 

Это особенно интересный наградной лист, потому что в нем описывается несколько сражений, во время которых уничтожены или повреждены три танка Т-4, несколько противотанковых орудий и большое количество пехоты. Особое значение имеет уничтожние танков противника, поскольку, по существовавшей тогда традиции, уничтожение даже одного танка немецко-фашистcких войск отмечалось тем или иным орденом. Снижение  уровня награды с ордена Красной звезды до медали "За отвагу", которой отмечалась обычно личная храбрость, не мотивировано, поскольку ни один из фактов, изложенных в наградном листе, не был поставлен под сомнение.

01

 

Read more... )

Об этих событиях Ион Деген вспоминает, в частности, в рассказах "Вторая медаль "За отвагу" и "Однокурсники-однополчане".

Продолжение следует.

berezin_fb: (Default)

Наградной лист - это еще не награда. Это представление к награде, которое направляется тому, кто вправе решать. Но в отличие от наградного знака (ордена или медали), который констатирует только факт награждения, наградные листы содержат описание действий, в связи с которыми совершивший подвиг представляется к награде. В наградном листе предлагается конкретная награда. Но тот, кто окончательно решает вопрос, может счесть, что достаточно награды ниже рангом. Те, кто имел доступ к наградным листам (то есть имел возможность их заполнять), обычно имели больше орденов, чем боевые офицеры. Например, начальник медико-санитарного управления фронта, впоследствии заведующий кафедрой психиатрии 1-го ММИ профессор Банщиков, имел 12 орденов, больше, чем Ион Деген, хотя в танках воевать ему не приходилось. Не только истинные военные заслуги, не только храбрость, не только военное мастерство решали, какую награду получит человек, на которого написан наградной лист. Окончательно решение принималось там, в далеких штабах (в зависимости от ранга ордена). Несмотря на субъективизм решения в вопросе о награждении, у Дегена было четыре советских ордена, из них один из высших орденов - орден Боевого Красного Знамени, и три высшие военные награды Польши, из которых особенно хочется отметить Грюнвальдский крест 1 степени, который, в отличие от других орденов, носили на шее на специальной орденской ленте. И здесь мы приводим в полном масштабе доступные нам наградные листы Иона Дегена. (Поскольку в некоторых местах текст наградного листа неразборчив, ниже приведена расшифровка).

1.

07

Read more... )
berezin_fb: (Default)

В конце месяца меня поставили на костыли. А в начале июня произошло невероятное событие: я получил телеграмму-"молнию". За время войны мы забыли, что вообще существуют телеграммы. В лучшем случае — треугольники писем. А тут "молния" Вообще-то телеграмма была адресована не мне лично, а начальнику госпиталя. По просьбе мамы горсовет запрашивал о состоянии моего здоровья. Телеграмма не из нашего города, а из местечка напротив, за рекой. Хоть это в нескольких ста метрах, но уже другая республика. Мама жива! Мне есть куда возвращаться!

 

Встреча-старшего-лейтенанта-Кравченко-И.К.-со-своей-матерью-в-освобожденном-Красной-Армией-селе-Голубовке

 

Встреча матери и сына (старший лейтенант И.К.Кравченко) в освобожденном селе

Фото с сайта

Я считал себя зрелым мужчиной, этаким матерым волком, прожженным воякой. Я снисходительно похлопывал по плечу сорокалетних стариков. И вдруг оказалось, что, как ребенок, я нуждаюсь в маме.Read more... )

berezin_fb: (Default)

Пробегая по перрону, я увидел маленькую щуплую женщину. Она сидела у стены вокзала, съежившись от еще ночного холода. Она олицетворяла все несчастья нашего мира. Даже в танкошлеме, кожаной куртке и кожаных брюках мне не было жарко. А на ней только ночная сорочка. Когда я приблизился, она посмотрела на меня и вдруг назвала так, как называли меня в школе и на улице. Она произнесла уменьшительную форму моего имени, которую я не слышал уже более года, которую я стал забывать. Это имя было таким же неправдоподобным, как спокойная безопасная жизнь, как школьные учебники, как детские игры и просто возможность выспаться.

Произнесенное имя остановило меня так внезапно, словно я наткнулся на невидимую стену.

-- Ты не узнаешь меня?

Неуверенно я сделал несколько отрицательных движений головой.

-- Я мама Семы Мандельбаума.

С Семой я был хорошо знаком, хотя мы учились в разных школах. И Семину маму знал. Но Семина мама совсем не была похожа на эту несчастную, съежившуюся от холода женщину в ночной сорочке, прижавшуюся к кирпичной стене вокзала.

-- Как вы сюда попали?

-- Я удрала ночью из Нальчика. Меня подвезли сюда на дрезине и сказали подождать. Дрезина поехала в обратном направлении и не вернулась.

Я видел эту дрезину. В километре от северного семафора она валялась, искореженная немецким снарядом.

Read more... )
berezin_fb: (Default)

Начало

Этот январский день оказался чемпионом лютой зимы 1942 года. Пятидесятидвухградусный мороз, шутя, проник сквозь шинель и пронзил меня до мозга костей. Я решил сократить путь к вокзалу и пошел по протоптанной в снегу тропе, пересекавшей поле.

Три собаки, как три богатыря на картине Васнецова, застыли на моем пути. Подойдя ближе, я понял, что это не собаки, а волки.

Read more... )
berezin_fb: (Default)

Глубокоуважаемые читатели, дорогие мои друзья!

В связи с приближением трагической годовщины начала Великой Отечественной войны мы решили отложить на время публикацию книги Иона Дегена "Иммануил Великовский" и поместить рассказ Дегена "Четыре года", отражающий его впечатления о начале войны и о возвращении в родной город уже после окончания войны.

 ЧЕТЫРЕ ГОДА

С ортодоксальной советской точки зрения моя мама не была героической женщиной. Она даже не закрыла амбразуру своим телом. Что уж говорить о том, что она, вдова, не готова была жертвовать своим единственным шестнадцатилетним сыном во имя родины.

Еще в детском садике я попал на конвейер промывки мозгов. Поэтому, как только началась война, я решил, что мое место на фронте. Мама почему-то этого не решила. Чтобы не затягивать идеологическую дискуссию с приближающейся к нулю вероятностью, что мама отпустит меня на фронт, я решил прибегнуть к более радикальному средству.

Житель пограничного города, уже в первые часы войны я даже своими тщательно промытыми мозгами как-то сообразил, что город может быть оккупирован немцами, поэтому маме здесь оставаться нельзя.

Сперва пешком, потом на товарняке мы отправились в эвакуацию. Но спустя несколько дней, еще находясь в прифронтовой зоне, из-за угла вокзала на небольшой станции я взглядом проводил уходящий на восток товарный состав, на одной из открытых платформ которого между двумя узлами с убогим скарбом сидела моя мама, возможно, уже начинавшая догадываться, что ее сын не просто отстал от поезда, а сбежал.

Read more... )
berezin_fb: (Default)

     

В тот вечер Нико пришёл ко мне и сказал, что Русудан Глонти, с которой я уже знаком, пригласила меня к себе. Я не знал, как себя вести. Мне не терпелось принять приглашение. Но я стеснялся. Стеснялся всего: отсутствия языка общения, своей застиранной гимнастёрки и брюк, своих кирзовых сапог, которые я старался сохранить в служебном состоянии. Нико видел мои колебания. Он сказал, что Русудан его дальняя родственница. Неудобно отказаться от её приглашения. До дома Глонти было километра два, не меньше. По пути Нико рассказал, что Русудан - первая ученица в классе. Да это и немудрено с её феноменальной памятью. Рассказал, что все ребята в неё влюблены, но она только помыкает всеми и никому не отдает предпочтения. Любой из них был бы счастлив получить её приглашение. 

     Дождь уже только моросил, когда мы подошли к дому Глонти. Всё здесь было богаче, чем у Самуэля и моих друзей, хотя в Шроме я не видел бедных домов. Русудан велела мне снять сапоги. Добро, на ногах моих были целые носки, а не портянки. Отец Русудан, доктор Глонти и его жена уехали на два дня в Махарадзе. Заболел кто-то из их родственников. Русудан, как заправская хозяйка, показала нам дом. Кроме просторной комнаты с камином (она называлась залом), из коридора открывалась дверь в кабинет врача. Рядом с залом слева была спальня родителей. Справа три ступеньки из дерева акации вели в комнату Русудан. Кровать чуть уже, чем в спальне родителей, но шире, кроватей, которые мне пришлось видеть. Письменный стол. Рядом с ним книжный шкаф, до отказа забитый книгами. Стул и два кресла. Напротив стола пианино и круглая табуретка. Я попросил Русудан сыграть что-нибудь. Она очень неохотно открыла пианино и отбарабанила полонез Шопена. Хлопнула крышкой и пригласила нас перекусить. Именно так перевёл Нико. Она поставила у камина маленький столик. Принесла вино, сыр и картофельные котлеты. Вино было потрясающее - "Изабелла". Потом мы с Русудан играли в нарды. После первой партии, которую я выиграл, Русудан предложила условие: проигравший должен поцеловать противника. 

     - Русудан, прекрати, сказал Нико. 
     - Почему? Ты ведь знаешь, что я не прекращаю задуманного. 
     Я понял их диалог и не знал, чью сторону принять. 
     Вторую партию я проиграл. 
     - Ну, - сказала Русудан, - почему ты не целуешь? 
     Я сделал вид, что не понял. Русудан велела Нико перевести. Он сделал это с явным неудовольствием. Я осторожно прикоснулся губами к горячей щеке Русудан. 
     -Так целуют? - Возмутилась она. - Ты уже когда-нибудь целовался? 
     Я понял и, по-видимому, покраснел. Действительно, я ещё не целовался. Я знал, как это сказать по-грузински, но промолчал. Удивительно, но в этот вечер я стал понимать почти всё произнесенное по-грузински. Нико сказал Русудан, что я люблю поэзию, а мне, - что Русудан знает наизусть всего Руставели. Я попросил её прочитать что-нибудь из "Витязя в тигровой шкуре".

витязь в тигровой шкуре

Иллюстрация Ираклия Тоидзе к поэме Шота Руставели "Витязь в тигровой шкуре"

В отличие от игры на пианино, она согласилась немедленно. Как она читала! Только время от времени доходили до меня узнаваемые слова. Но какое это имело значение? Знакомый мне ритм по-грузински звучал божественно. Русудан была ещё красивее, чем прежде, если это только возможно.Read more... )

berezin_fb: (Default)

Начало

Все выпили стоя. Вино было такое же, как у Кукури. С Кукури я не успел попрощаться. Потерял его в толпе возбуждённых людей. Мне подали тарелку с удивительно вкусной фасолью. Лобио называется. Тосты следовали один за другим. Каждый из них был ну просто поэма.

пиросмани - застолье

Тосты следовали один за другим...

Художник: Нико Пиросмани

Тосты, произнесенные по-грузински, переводил мне Михако Орагвелидзе. После третьей или четвёртой рюмки я тоже что-то произнёс. По-моему, перевод Михако был в два раза длиннее моего тоста. За столом тихо зазвучала песня. Пели мужчины в четыре голоса. До чего же здорово они пели! Я стал пьянеть. Не торопись, Ион, - сказал я себе, - следи за тем, сколько выпил. И остановись вовремя. Считать было просто: рюмки - стограммовые гранёные стаканчики. Шестую выпитую рюмку я помню точно. А дальше…

Read more... )
berezin_fb: (Default)

/Niko-Pirosmani-xx-Mountain-at-Night-xx-State-Art-Museum-of-Georgia-Tbilisi-Georgia

Нико Пиросмани. Арсенальская гора ночью.

Фото с сайта

На холмах Грузии
 

     Поезд Тбилиси-Батуми прибыл на станцию Натанеби уже затемно. Я спустился на безлюдный перрон. Вошёл в ничем не примечательное здание вокзала. Вслед за мной зашёл пожилой грузин в фуражке с красным верхом. Дежурный по станции - решил я и обратился к нему с вопросом, каким транспортом можно добраться до села Шрома. 
     - Транспортом? Кацо, в Шрому нет транспорта. В Шрому идут пешком. Тринадцать километров. Переночуешь на вокзале, дорогой. Будет светло - пойдёшь в Шрому. 
     Рядом с буфетной стойкой в конце зала за столиком распивали бутылку вина два немолодых грузина. Похоже - не первую бутылку. Я сел на свободную скамью, не выбирая. Все скамьи были свободны. Из тощего вещевого мешка достал остатки пайка, полученного в продпункте тбилисского вокзала. Вместо хлеба выдали лаваш. К нему - безвкусный сыр резиновой консистенции. Впрочем, меня с моим аппетитом трудно было причислить к гурманам. 

     Я вышел на перрон. Там, на западе, куда ушёл мой поезд, среди звёзд горел зелёный огонь светофора. Кроме звёзд и светофора, не было других огней. Глубокий тыл. Не нужна светомаскировка. Вероятно, нет вблизи жилых зданий. Отчаянный вопль прорезал плотную тишину позднего вечера. Такой вопль я услышал впервые. Я ещё не знал, что так воют шакалы. 

шакал пиросмани

Нико Пиросмани. Шакал

Фото с сайта

     Середина февраля, но в шинели мне стало жарко. Я снял её, побродил по перрону и вернулся в вокзал. Те двое продолжали выпивать. К ним присоединился буфетчик. Половину шинели я постелил на скамью, лёг на неё и укрылся второй половиной. До утра никто не потревожил мой сон. Утром в конце перрона я нашёл кран. Снял гимнастёрку и с удовольствием умылся очень холодной водой. 

     Ужин накануне явно не насытил меня. Есть хотелось даже больше обычного. Определённо, я выздоравливал после ранения. Впрочем, и в госпитале в последние два месяца я не жаловался на отсутствие аппетита. Но сейчас!.. Я подсчитал свой капитал. Я не знал, хватит ли его на скромный завтрак. По пути из госпиталя на Южном Урале я пересёк Казахстан, Узбекистан, Туркменистан, Азербайджан, а сейчас Грузию, но за две с лишним недели пути не приобрёл опыта гражданской жизни. О ценах у меня было смутное представление. Буфетчик, всё тот же, вчерашний, сказал, что у него есть сациви - язык можно проглотить, так вкусно. Что оно такое - сациви - я не знал. Но буфетчик видел, как я выгребаю из кармана деньги, и я не смел задавать вопросов. Тем более что он положил рядом с тарелкой щедрый ломоть лаваша. Оказалось, что сациви - это куски курятины в потрясающе вкусном соусе. Правда, перца было в нём не меньше, чем мяса. Буфетчик объяснил мне, как добраться до Шромы. И я пошёл. 

 

     Дорога полого поднималась в гору. Солнце припекало по-летнему. А во рту припекал перец. Я подошёл к первому же дому у дороги. Во дворе хлопотала женщина. Чёрная косынка. Чёрное платье. Чёрные чулки. 
     Я остановился у калитки и попросил напиться воды. Женщина кивнула и вошла в дом. Через минуту она появилась с подносом, на котором стоял графин с водой, стакан и четыре мандарина. Я поблагодарил её и стал пить воду. 
     - Бичо, шен картвели хар? - Спросила она. Слово картвели я уже знал. Грузин. По интонации догадался, что она спросила, грузин ли я. Ответил отрицательно. Ещё раз поблагодарил за воду. Женщина настояла, чтобы я взял мандарины. Я съел их уже на ходу. 
     Не знаю, сколько времени прошло после остановки. Не знаю, с какой скоростью я шёл. Часов у меня не было. Первые в моей жизни часы я продал в Ташкенте. Раненая нога всё ещё не была годна к строевой службе. И шинель на руке не добавляла бодрости.

пиросмани_раненый_солдат

> Раненая нога всё ещё не была годна к строевой службе. И шинель на руке не добавляла бодрости. 

Нико Пиросмани. Раненый солдат.

Фото с сайта

Приближаясь к следующему дому, я снова захотел пить. И здесь во дворе была женщина. Тоже вся в чёрном. Процедура повторилась с абсолютной точностью: поднос, графин с водой, стакан и четыре мандарина. И вопрос, грузин ли я. 

     Третий дом был не более чем в пятистах метрах от второго. Пить мне, честно говоря, хотелось не очень. Но было интересно проверить, случайно ли так одинаковы были оба водопоя. Двор пуст. Я отворил калитку, подошёл к двери и постучал. Вышла женщина в чёрном. И всё повторилось с абсолютной точностью, вплоть до вопроса, грузин ли я. 
     Где-то после двадцати восьми или тридцати двух мандаринов заболела нога. Я сел у дороги, прислонившись спиной к эвкалипту. Понравились мне эти деревья. Никогда раньше я их не видел, но безошибочно догадался, что это именно эвкалипты. От перца во рту не осталось следа. Как и от завтрака. Поэтому, не обращая внимания на боль, я продолжил дорогу, периодически заглушая голод водой и мандаринами. 
     Счёт абсолютно одинаковых водопоев подошёл к четырнадцати.

two-georgians-with-pitchers-every-day-in-light-aragvi-1927.jpg!Blog

Счет абсолютно одинаковых водопоев подходил к четырнадцати.

Петр Кончаловский. Две грузинки с кувшинами.

Фото с сайта

А я, судя по тому, что дома уже располагались на небольшом расстоянии друг от друга, был уже на окраине села Шрома. 
     У крайнего дома стоял паренёк по виду чуть старше меня. У него над губой пушком пробивались усики. У меня, увы, ещё не пробивались. (Забыл представиться: до семнадцати лет мне оставалось ровно три с половиной месяца). К пареньку я подошёл не с просьбой напиться воды, а с вопросом, где живёт Самуэль Гагуа. Паренёк поинтересовался, зачем мне нужен Самуэль Гагуа. Я объяснил ему, что выписан из госпиталя после ранения. Что город, в котором я жил, оккупирован немцами. Что ехать мне было некуда. Но мой командир, капитан Александр Гагуа, направил меня к своему отцу. 
     - Так Александр жив? - Вскричал паренёк. 

     - Конечно, жив. Вот от него письмо отцу. И ещё одно - председателю колхоза.
     Паренёк чуть не запрыгал от возбуждения. 
     - Слушай, дорогой, зайдём ко мне. Понимаешь? С самого начала войны от Александра Гагуа не было вестей. А ведь он служил на границе. 
     - Да. Капитан служил в погранотряде в нашем городе. А потом каким-то образом оказался в нашей стрелковой дивизии, и мы воевали вместе два дня. 
     - Зайдём, дорогой. Меня зовут Кукури. Кукури Чхеидзе. Слегка отдохнёшь, и я провожу тебя к дяде Самуэлю
     Я не отказался от отдыха. Кроме того, мне хотелось довести счёт съеденных мандаринов до шестидесяти. Тем более что Кукури усадил меня под мандариновым деревом в кресло из ивовых прутьев. Он принес литровую бутылку "Боржоми". В ней оказалась не минеральная вода, а сухое красное вино. А ещё он принёс лаваш и небольшой кусок холодного мяса. Вино было чудесным. Слегка терпкое, оно отличалось от наших подольских сухих вин. Кукури объяснил, что это домашнее вино "Джаная", что даже в бедных семьях его готовят не менее тысячи трёхсот литров в год. Хорошее вино. Кукури обрадовал мой комплимент. От второго стакана я благоразумно отказался. И десерт ограничил четырьмя мандаринами, доведя счёт до намеченной цифры - до шестидесяти. 

     Кукури мне очень понравился. Ученик десятого класса. Я сказал, что, не будь войны, тоже учился бы в десятом классе. 
     - Зато ты уже воевал. А меня призовут только осенью, когда мне исполнится восемнадцать лет. 
     Мандариновый сад кончался у обрыва. Кукури подошёл к самому краю, сложил ладони рупором и закричал во всю мощь своих лёгких. Из этого крика я уловил только одно слово - Самуэль. Приветливое эхо откликнулось от холмов, там, вдалеке, над обрывом. Откликнулось не только эхо. Началась перекличка. Я понял ещё одно слово - Александр. Мне было интересно. Мне вообще всё нравилось. И цитрусовые сады. И эвкалипты. И округлые холмы, густо заросшие ярко-зелёными невысокими округлыми кустами. По пути к дому Самуэля Гагуа Кукури объяснил, что это кусты чая. 

обрыв

Кукури подошел к самому краю обрыва, чтобы позвать Самуэля Гагуа

Фото с сайта

     Мы обошли ущелье под обрывом. Во всю ширину фронтона большого двухэтажного деревянного дома висел чёрный лозунг. Белыми буквами написано два слова. Кукури прочитал: "Давстерит Валико" - "Оплакиваем Валико". Это старший брат Александра. Он умер несколько дней тому назад. Возле дома меня уже ждала толпа. Сработало оповещение Кукури. Самуэля Гагуа я бы узнал без представления. Капитан был точной копией отца. Только не седой, а чёрный. Я дал Самуэлю письмо. Он прочитал и прослезился. Смахнул слезу, обнял и поцеловал меня. Толпа стала что-то требовать. Периодически смахивая слёзы, Самуэль прочитал письмо вслух. Тут меня стали обнимать и целовать коллективно. 
     Содержание письма мне было известно. На пароходе из Красноводска в Баку я встретил старшего брата моего одноклассника. Он только что окончил танкотехническое училище и ехал на фронт с группой своих товарищей. В группе оказался воентехник-грузин. Он прочитал письма, и мне стало известно, что я ну просто героическая личность. А сейчас это узнал отец моего командира и чуть ли не полсела. 

     В дом вошла незначительная часть толпы. Человек двадцать - двадцать пять. За столом длиной во всю просторную комнату хлопотали три женщины в чёрном. Мы сели за стол. Именно в этот момент в комнату вошёл импозантный грузин во френче, точно таком, как у товарища Сталина. И усы у него такие же, как у товарища Сталина. На груди сверкал орден Ленина и Золотая Звезда Героя Социалистического Труда. Я безошибочно определил, что это и есть Михако Орагвелидзе, председатель колхоза, которому адресовано второе письмо Александра Гагуа. Я вручил ему письмо. Он прочёл его вслух. Что тут было! Двадцать - двадцать пять человек отреагировали более бурно, чем вся толпа перед домом и более эмоционально, чем на письмо Самуэлю. 

     - Геноцвале, - сказал Михако Орагвелидзе, - ты приехал к себе домой. Отдыхай, дорогой, подлечись. Колхоз о тебе позаботится. - Он поднял рюмку с вином и произнёс цветастый тост на двух языках в честь Красной армии, в которой сражаются такие преданные Родине красноармейцы, как наш дорогой гость, в честь армии, которой руководит величайший полководец всех времён и народов наш дорогой товарищ Сталин. 

Продолжение следует

berezin_fb: (Default)

К предыдущей части



К началу



деген - радио россии



Ион Деген



Фото: Виктор Ольховский



В 1992 году была опубликована книга "Портреты учителей", шестнадцать очерков, написанных между 1985 и 1991 годами. В 1995 году - книга "Война никогда не кончается", военная проза и стихи. В 1996 году - книга маленьких рассказов "Голограммы". Первый из этих рассказов был написан в 1946 году. В 1997 году - книга "Невыдуманные рассказы о невероятном". В 1998 году - "Четыре года". В этой книге, как и в предыдущей, собраны рассказы разных лет. Это был год, кода проработав врачом сорок семь лет, написав около девяноста научных статей, защитив две своих диссертации, подготовив восемь кандидатов и двух докторов медицинских наук, я стал пенсионером. Но это не значит, что я перестал быть врачом и ученым. Жизнь продолжается и продолжается моя не оплачиваемая работа, если я нужен людям. Летом 1999 года во время нашей поездки в Швейцарские Альпы, Карловы Вары и в Эйлат я в течение двух месяцев написал книгу "Наследники Асклепия" - о врачах и врачевании. Книга уже давно принята к печати, но все еще не опубликована.*



   Ну, а стихи? Последнее стихотворение в Советском Союзе "1933 год" я написал осенью 1974 года. Спустя четыре года, уже в Израиле у меня появилось ещё одно стихотворение. Муза не посещала меня в течение шестнадцати лет. Но однажды

Read more... )




01






02

03 04
05 06
07 08


Наградные листы Иона Дегена



Фото с сайта



Мог ли солдат-пехотинец, разведчик в дивизионе бронепоездов, командир танка, командир танкового взвода, командир танковой роты иметь представление о том, как его там, в далёком штабе, в километре другом от войны, в другой галактике представляют к награде? И вдруг - наградные листы. Они потрясли меня. Я был в шоке, увидев, как в каждом листе, в котором меня превозносили до небес, все же умудрялись своровать существенную часть, сделанного моим танком. Мне стало ясно, почему каждая награда была значительно меньше положенной по статусу. Впрочем, она была даже меньше положенной за то, что описано в наградном листе. И тут из меня посыпались стихи. По два, по три в день. Никогда раньше не было у меня такого.



   И всё зря... С детства я люблю технику. Верю ей. Когда сын подарил мне компьютер, я перенес в него все мои стихи. Бумаги за ненадобностью выбросил. Вера в новую технику была настолько беспредельной, что даже не скопировал файлы на дискеты. И надо же - в компьютере сломался харддиск. Вся записанная на нем информация пошла коту под хвост. Незначительная часть стихов, вошедших в эту книгу, восстановлена мною либо по памяти, либо нашлась на случайно уцелевшей бумаге.

     В 1948 году мой однокурсник пригласил меня на именины своей дочки. Денег на подарок у меня не было. Решил отделаться стихотворением, посвящённым девочке. После именин продолжил посвящать ей стихи. Скопился цикл из тридцати пяти стихотворений. Все они утеряны. Случайно, уже после того как была свёрстана эта книга, я вспомнил стишок:



   Поднялась от восхищенья бровь.

     Ты нашла забытую игрушку.

     - Милый зайка! Старая любовь!

     И взяла ты зайку на подушку. .

     Милый зайка, где ты пропадал?

     Но у зайки оторвались лапки.

     Плюш плешивый. Пышный бант увял.

     На макушке вместо ушек тряпки.

     Ты швырнула зайку в угол прочь.

     Вдруг воскресшая любовь потухла.

     И спала с тобою в эту ночь

     Новая пластмассовая кукла.



   Вспоминаются отдельные строки других стихов этого цикла. Но я смирился с тем, что он безнадежно утерян. И даже, если, как милый зайка, чудом найдутся другие стихи, я не уверен, что не швырну их в угол прочь.

     Понимаю, что для литературы это не потеря. И только одного мне жаль. Лет тридцать я разгонялся написать "Поэму о чистых руках". В 1994 году написал. Прочитал её жене, сыну и ещё примерно десяти-пятнадцати друзьям и приятелям. И не помню ни строчки. Даже легенды о ней не будет. А ведь легенды не иссякают.



   Вот сейчас предо мной текст: "Как-то в сорок третьем году в Союз писателей пришёл человек в солдатской шинели, с блуждающим взглядом и странной речью, принёс свои фронтовые стихи. Это были гениально-безумные стихи: \Не надо плакать, мой маленький, \Ты не ранен, а только убит. \ Я на память сниму с тебя валенки -\ Мне еще воевать предстоит. Рассказывают и по-другому: стихи принесли однополчане, найдя в планшете убитого солдата. У этих двух вариантов есть реальное продолжение. Поэт-солдат не погиб и не сошел с ума. Он сам принес свои стихи в Союз писателей, но их не приняли по идейным соображениям. Симонов нашел в них пессимизм и мародерские настроения.[...] Поэт стал профессором-ортопедом, а потом уехал в Израиль. Стихи, которые я цитирую, были где-то опубликованы. Автор откликнулся. Говорят, приезжал, посетил собственную могилу и узнал, что посмертно получил звание Героя Советского Союза". Текст этот принадлежит Ю. Бореву, специалисту по эстетике, доктору наук.



   Не будь этого "доктору наук", я с очередной улыбкой прошел бы мимо очередной "легенды". Но, вероятно, чтобы получить степень доктора наук, надо иметь какое-нибудь отношение к науке, то есть, сначала рассмотреть объект - препарат, результат эксперимента, наблюдаемый или описанный в научной литературе факт, статистику и т.д. - и, уже убедившись в достоверности рассматриваемого объекта, приступить к его интерпретации и описанию. Почему бы доктору наук Ю. Бореву не обратиться к профессору-ортопеду, уехавшему в Израиль, и не удостовериться в фактах? Почему бы специалисту по эстетике не процитировать стихотворение так, как оно было написано автором, а не превращать его в пародию? (Кстати, Е. Евтушенко в 1988 году процитировал его почти точно. Только два слова отличались от оригинала. Но в антологии он решил стихотворение улучшить. Удивительно, как поэт не увидел, в какого ублюдка превратилось стихотворение после улучшения. И ещё. Зная меня лично, зная моё имя, Евтушенко почему-то в одном месте называет меня Иосифом, хотя в этом же тексте есть мое настоящее имя. Преследуют меня "легенды"...).



   Вернёмся к ней, к легенде. Действительно, осенью 1944 года я стоял перед своей могилой. Метровый фанерный обелиск был увенчан произведением оружейников нашего батальона. Из снарядной гильзы они вырезали звезду с силуэтами двух тридцатьчетверок по бокам, а на прямоугольной таблице выгравировали имена и фамилии членов моего экипажа, погибшего, как значилось на таблице, смертью храбрых. Но в этой могиле покоились только три танкиста. Мой механик-водитель и я успели выскочить из горящей машины. Сзади было открытое поле. Слева - небольшая рощица, а дальше - воронки, наполненные водой. Из воронки в воронку мы добрались до кладбища и укрылись в большом склепе. Едва мы прикрылись изнутри массивной металлической заслонкой, к склепу подошел немецкий танк. Может быть даже тот самый "тигр", который поджег нас. Не стану описывать наших поз - положение плода в матке. Почти не прекращался дождь. В склеп протекала вода. Мы окунали в нее носовые платки и сосали их. Есть, мне, кажется, не хотелось. Даже дыханием мы боялись выдать своё присутствие. Около четырёх суток я не вынимал указательный палец из кольца гранаты, зажатой в правой ладони. Я знал, что не должен достаться немцам живым. В ночь на четвёртые сутки убрался немецкий танк. Мы ждали до рассвета. Утром рискнули полностью отодвинуть заслонку. За дорогой, метрах в ста двадцати от нас увидели знакомых разведчиков из 184 стрелковой дивизии. Выползли из склепа. Ноги нас не держали. По-видимому, именно это спасло нам жизнь. Кто-то из разведчиков решил прощупать нас очередью из автомата. Пули ударили в невысокое мраморное надгробье. Во весь свой хорошо поставленный командирский голос я покрыл разведчиков такой изысканной фиоритурой, какую даже им, с их небедным матерным запасом, еще не приходилось слышать. Что тут было! Потом с механиком-водителем мы стояли перед нашей могилой. В сгоревшем танке, в месиве на снарядных чемоданах нашли мои погоны. Это были ровненькие запасные погоны, а не те, помятые, на моей гимнастерке. Мне ведь было девятнадцать лет и, несмотря на бои, иногда хотелось быть красивым. Так решили, что и мои останки в этом месиве. Оружейники извинялись за скромное надгробье и уверяли, что это только временное.



   С женой и сыном перед отъездом в Израиль мы приехали в бывшую Восточную Пруссию. В городе Нестеров, бывшем Эйдкунен, нас очень любезно принял военком, майор. Я рассказал ему, где находится моя могила. Он развернул километровую карту. Как передать, что я почувствовал в этот момент? Вероятно, кроме пяти органов чувств, существует еще один, более мощный - сердце. Как описать, что почувствовало мое сердце, когда я увидел пред собой карту, точно такую, какая была у меня во время моих последних боев, карту, которую я и сейчас мысленно вижу пред собой? И еще одна небольшая, но забавная деталь. Как-то в компании ветеранов, выпивая, мы вспоминали в основном забавные истории из нашего военного прошлого. Я упомянул каламбур, бытовавший в нашей бригаде "Уж Деген возьмёт Уждеген". Так назывался небольшой немецкий населенный пункт на направлении главного удара. Борис Гопник, корреспондент "Советского Спорта" в Украине, в войну старший лейтенант, знаток всех диалектов немецкого языка, возразил: "Не может немецкий населенный пункт называться Уждеген. В немецком языке нет буквы Ж". "Но на карте точно было написано Уждеген". "Не могло быть". И вот на карте четкая надпись "Уждеген". Я призвал в свидетели жену и сына, чтобы они подтвердили Борису мою правоту. Майор рассказал, что почти всех погибших перезахоронили в братских могилах. Он дал мне книгу погибших в Нестеровском районе. Тысячи фамилий. Нашел несколько знакомых. Поразился количеству явно еврейских фамилий. Во время войны как-то не приходило в голову обращать внимание на это. А сейчас, просматривая книгу, отчетливо слышал голос антисемитов: "Евреи не воевали". И не ханыга на базаре, а директор института профессор Кальченко сказал мне "Ордена можно было купить в Ташкенте". Это о евреях. В Красной армии их было 500000. Из них погибло около 200000 человек.



   Что касается "посмертно получил звание Героя Советского Союза", то истоки легенды действительно забавны. Узнал я об этом, не тогда, "когда приехал из Израиля на свою могилу". Не приехал я даже в Москву в мае 2000 года получать диплом Международной премии "Феникс" в номинации "Поэтическое творчество". Не возвращался я в Россию.



   В госпиталь, в котором я лежал после последнего ранения, поступил десантник из нашей бригады. Он растрезвонил, что меня представили к званию Героя. Я не знал, верить ли этому. Но вскоре я получил орден Красного знамени. На основании предыдущего опыта, когда меня награждали на две-три ступени ниже того, что причиталось по статусу, решил, что, может быть, десантник не соврал. Но, естественно, не стал выяснять. Прошло более трех лет. В день танкистов 9 сентября 1948 года мой друг Семен Резник, с которым мы учились в одной группе, рассказал в институте, что утром по московскому радио передавали воспоминания танкистов о погибшем однополчанине гвардии лейтенанте, Герое Советского Союза Ионе Дегене. Я Сене не поверил, решив, что это его очередной розыгрыш. Израильский профессор-хирург Семен Резник и сейчас обожает розыгрыши. Дома меня ждала телеграмма - вызов на переговорный пункт к 20.00. Телефона у меня, разумеется, не было. Вечером пришел на переговорный пункт. Звонил мой племянник, физик-теоретик, через несколько лет член-корр. Академии наук УССР. "Слушай, дядюшка, - сказал мне племянник, на шесть лет старше меня, - скромность, конечно, украшает человека, но скрыть от родного брата, что ты Герой Советского Союза?" Я уверил его, что не имел представления об этом. На следующий день пришёл к областному военкому. Он уже знал, о чём речь. Сказал, что направил запрос в наградотдел Верховного Совета СССР. Пришёл ответ: "Ждите Указа Президиума Верховного Совета". К двадцатилетию со дня победы стали вспоминать о бывших представленных и даже представлять непредставленных. Киевский областной военкомат направил запрос в наградотдел. Как жаль, что я не могу сейчас точно процитировать ответ. А смысл его такой: так как у Дегена достаточное количество наград, есть мнение, что нет необходимости присваивать ему звание Героя Советского Союза. Я лично считаю, что всё справедливо. А что запашок у этого ответа был, как говорил наш вождь, списсссфиссский, так я к этому уже привык.



   Вот и покончено с "легендами", имеющими некоторое отношение к моему творчеству не медицинскому, непрофессиональному. Этим завершается книга. Я долго сомневался, стоит ли собрать в неё оставшиеся у меня случайно уцелевшие стихи. Кому эта книга нужна? Вероятно, только мне, и то в надежде... К превеликому моему сожалению, мои внуки не знают русского языка. Их родной - иврит. Они уже владеют английским и к окончанию школы будут знать его в совершенстве. Они учат арабский. А русский? Вот это и есть та самая надежда, надежда на то, что, повзрослев, они выучат русский язык хотя бы для того, чтобы прочитать книги безумно любящего их деда.



   Стихи помещены в книгу в первозданном виде. Их можно было бы обновить, откорректировать отредактировать. Например, по поводу стихотворения "Из разведки" Лев Анненский написал, что первые две строки - Шекспир, а две следующие - комментарий к Шекспиру. В последней строке - ужасный по банальности. По поводу первых двух строк видный критик оказался избыточно щедрым. По поводу остальных точным. Сейчас, пятьдесят девять лет спустя, я могу улучшить последнюю строку, что в какой-то мере оправдает предпоследнюю. Но зачем?

     Мне не хочется ничего менять и казаться лучше и умнее, чем я был в ту пору.

     Конечно, если эта книга попадёт в пуки критика, то… Нет, не напрасно я следовал рекомендациям литконсультанта журнала "Юность" - читать Пушкина. Не уверен, что научился чему-нибудь. Но строки "Хвалу и клевету приемли равнодушно" никогда не забываю.



   2001 г.



*Забавно: недавно я получил из Москвы увесистую бандероль. В ней два журнала "Отечественные записки" - номера 1 и 2 2006 г. Об этом журнале у меня не было ни малейшего представления. Оказывается, в них опубликованы главы из книги "Наследники Асклепия". Ни письма, ни объяснения. Но… и за это спасибо. назад к тексту >>>

berezin_fb: (Default)

К началу

Ion_Degen__Iz_plansheta_gvardii_lejtenanta_Iona_Degena

Первая книга стихов Иона Дегена - "Стихи из планшета гвардии лейтенанта Иона Дегена", год издания 1991

Фото  с сайта

Однажды, выйдя из Третьяковской галереи, я увидел вывеску "Комитет защиты авторских прав". Зашел. Дело в том, что музыку очень популярной в ту пору песни "На полянке возле школы" сочинил гвардии младший лейтенант Григорий Комарницкий из нашей роты. Гриша сгорел в танке. Песню исполнял джаз Эдди Рознера. На пластинках не было фамилии автора песни. В небольшой комнате сидели двое мужчин лет сорока-пятидесяти. Я изложил им жалобу. Они отнеслись с пониманием, но объяснили, что пластинки выпущены многотысячным тиражом. Очень сложно что-нибудь предпринять. Речь зашла о творчестве ребят, сидевших в танках. Упомянули Сергея Орлова. Я уже знал его стихи. Они мне очень нравились. В разговоре выяснилось, что и я пишу стихи. "Прочтите", - предложили они. Я успел прочитать два или три стихотворения. "Стоп, стоп! Погодите" - сказали они и исчезли. Через несколько минут комната до отказа заполнилась женщинами и несколькими мужчинами. "Начните сначала". Я начал. Не помню, сколько я читал. Кажется, долго. Потом все зашумели, не обращая на меня внимания. Время от времени повторялось "ДП". Что оно такое, я не знал. После множества приветливых рукопожатий я покинул Комитет защиты авторских прав.

     Не помню, на следующий ли день или позже меня вызвал начальник политотдела полка, этакий жлоб-полковник.
     - Так что, лейтенант, стишки пишешь?
     - Пишу, - виновато ответил я.
     - Так вот сегодня к восемнадцати ноль-ноль поедешь в Дом Литераторов. Я дам тебе мой "виллис"
     - А обратно?
     - А обратно на метро.
     Так я узнал, что такое "ДП". А вечером и увидел.

Read more... )
berezin_fb: (Default)

 

Предисловие публикатора.

4 июня Иону Лазаревичу Дегену исполнилось 89 лет. Я не хотел прерывать цикл "Три послевоенные картины", тем более что сам Деген к своему дню рождения относится более чем сдержанно. Но сегодня, в честь прошедшего дня рождения Дегена, мы начинаем публиковать его эссе "Коротко о себе", которое, по моему мнению, следовало бы опубликовать сразу после цикла "Ион Деген и последняя встреча". Но лучше поздно, чем никогда.

Публикуемый текст представляет собой послесловие Дегена к книге "Уцелевшие стихи", которой у меня, к сожалению, нет. Правда, опубликованные в ней стихи были повторены в последующих сборниках.

Ион Деген

Коротко о себе

     Глубокоуважаемый Редактор! 
     В послесловии к "Уцелевшим стихам" я попытался развенчать "легенды" и небылицы, окружившие моё имя. Прошло более пяти лет после издания книги, но счёт вымышленных историй не только не уменьшился, а даже возрос. Возможно, причина тому - малый тираж книги, к тому же не ставшей бестселлером. 
     В "Заметках" у меня появился круг интеллигентных и доброжелательных читателей. Хотя бы им стоит представиться в натуральную величину, без вымыслов и нелепиц. 
     Поэтому осмеливаюсь предложить Вам послесловие.

     Незлой Рок преследует автора. Можно даже сказать - игривый Рок, любящий пошутить. "Легенды" вращаются вокруг автора так же неуклонно, как спутник вокруг планеты. Ни одна статья об авторе не обходится без вымысла, без ухода от истины, хотя так просто связаться с объектом описания и привести все к нормальному бою. Поэтому автор сам расскажет о себе. 

     Шалости Рока я испытал ещё в детстве, когда в очередной раз меня исключили из школы. Случилось это, если я не ошибаюсь, во время моей деятельности в пятом классе. Ване Головенко, второгоднику, было уже четырнадцать лет. Старше меня на два года, крупнее и сильнее меня, он все-таки был повержен ударом головы в живот. Моей головы в его живот. Ловко это у меня получилось. Последний раз такой прием мне пришлось применить уже почти в двадцатипятилетнем возрасте, на четвертом курсе института. И не в живот, а в лицо. Но это уже через тринадцать лет. А тогда, оставив Ваню согнутым возле стола преподавателя, я поспешно отступил и вскочил па последнюю парту. Сейчас, шестьдесят четыре года спустя, не могу не отметить мою тактическую грамотность. Оборону, безусловно, выгоднее занимать на господствующих высотах. (Пребывают ли хотя бы на уровне моего детского понимания наши так называемые прекраснодушные?). Ваня увидел преимущество моей позиции и не решился вступать в ближний бой. Силу моих ног ему уже приходилось испытать. Он предпочел расстрелять меня на расстоянии довольно увесистой подушечкой для стирания классной доски. - Я увернулся. Подушечка попала в портрет товарища Любченко за моей спиной. Портрет сорвался и упал. Случившемуся придали политическую окраску. Товарищ Любченко был одним из наших вождей, председателем Совета народных комиссаров Украины. Ваня Головенко свалил вину на меня. Репутация у меня в ту пору была не очень блестящей. Моё объяснение не сочли достойным внимания и погнали из школы. Но ведь я уже сказал, что Рок мой просто шутник. На следующий день после исключения стало известно, что товарищ Любченко вовсе не товарищ, а враг народа. Ваня Головенко, выкатив грудь колесом, хвастался, что именно он свалил врага народа. Меня в очередной раз восстановили в школе. 

 

Liubchenko_Soc_Kiev_1936_11_p01

 

Панас Петрович Любченко, Председатель Совнаркома УССР, на трибуне Чрезвычайного VIII Всесоюзного съезда Советов, ноябрь 1936 г.
Панас Любченко (1897-1937), портрет которого уронили мальчики, был председателем Совнаркома Украинской СССР три года, с 1934 по 1937. В 1937 г. на августовском пленуме ЦК КП(б)У был необоснованно обвинён в руководстве контреволюционной националистической организацией на Украине. Любченко отверг все обвинения. Во время перерыва в работе пленума он вернулся домой, застрелил свою жену, после чего покончил с собой. Это спасло Яню Дегена и Ваню Головенко от исключения из школы.
Фото с сайта

     Во время и после войны я нередко слышал рассказы о себе, личности легендарной. Порой рассказчик даже не подозревал, что личность, о которой он привирает, находится рядом с ним. Я не переставал удивляться тому, как факт обкатывается вымыслом. Ну, просто кондитерское изделие - внутри легкое суфле, а снаружи плотная шоколадная оболочка. Поскольку речь идет о Роке-шутнике, я опущу несколько печальных историй. Зачем тревожить вас и себя грустными воспоминаниями. Через несколько дней после начала моей работы в Киевском ортопедическом институте до меня докатился слух о том, что новый клинический ординатор, этот бандит, этот хромой еврей уже успел завести шашни с Марией, гипсотехником поликлинического отделения. Новый клинический ординатор и хромой еврей - это я. А почему бандит, придется объяснить. 

     В 1951 году я с отличием окончил медицинский институт. Несколько профессоров хотели взять меня к себе на кафедру. Фронтовик, отмеченный высокими орденами, коммунист, уже автор двух научных работ. Чем не кандидатура в аспирантуру или в клиническую ординатуру? (Прошу прощения за случайную рифму). Но, как уже сказано, шел 1951 год, а я всё ещё не переставал быть евреем. Инвалид Отечественной войны второй группы имел право на свободный диплом. А я соглашался на работу ортопеда в любом пункте необъятной родины моей. Но чего бы не поизмываться над евреем? И получил назначение терапевтом в Свердловскую область. Возмущённый, я решил поехать в Москву на приём к товарищу Сталину, который, естественно, не имеет представления о проделках антисемитов. Это может показаться невероятным, но после трёх дней издевательств в бюро пропусков ЦК ВКП(б) благодаря потрясающему случаю я всё-таки попал на приём к заведующему административным отделом ЦК. По простоте душевной (из скромности не хочу назвать это дебильностью) я изложил ему всё, что думаю о царящем в Украине антисемитизме. Он пожурил меня за излишнюю резкость и непонимание трудностей на пути нашей славной партии в идеологической борьбе с загнивающим империализмом и сионизмом. В моём присутствии позвонил в Киев заведующему административным отделом ЦК КП(б)У и приказал ему зачислить меня клиническим ординатором на кафедру ортопедии, травматологии и военно-полевой хирургии Киевского института усовершенствования врачей. Ещё почти два месяца издевательств в Киеве. И, наконец, с приказом министра здравоохранения Украины и добром профессора, заведующего кафедрой, я приступил к работе. Первую врачебную зарплату мне предстояло получить через три недели. В тот день я позавтракал двумя пирожками с падлом (так в студенческие годы мы называли пирожки с мясом) и стаканом газированной воды с сиропом. У меня оставался ровно один рубль. Но ведь сегодня будет зарплата! Я отстоял четыре операции. Голодный, усталый, трамваем (тридцать копеек) и троллейбусом (сорок копеек) я приехал в областную больницу, на территории которой находилась администрация института. Ноябрь. На улице уже холодно. На мне тяжелое всесезонное пальто. А в помещении жарко, душно. Терпеливо отстоял длинную очередь в кассу. Но кассир не обнаружила моей фамилии в ведомости п предложила обратиться в бухгалтерию. Главный бухгалтер отнёсся ко мне сочувственно. Я показал ему копию приказа министра о зачислении меня в ординатуру. Он тщетно искал приказ директора института. Не нашел. Предложил обратиться к директору. "Поторопитесь, доктор, через двадцать минут начнётся ученый совет". Я поторопился. Но приёмная была заполнена профессорами. Двух из них я знал. "Зайдите, - сказал мне знакомый профессор, - мы не на приём". Я зашёл. Там, в конце огромного кабинета, за массивным полированным столом, к которому примыкал длинный стол для заседаний, восседал крупный плотный мужчина в костюме и вышитой украинской сорочке. Директор института и заведующий кафедрой хирургии профессор Кальченко. Сбоку примостилась невзрачная дама с красно-рыжими волосами. Секретарь партийной организации института. Сесть мне не предложил. В течение нескольких минут профессор с наслаждением демонстрировал свою иезуитскую сущность. Говорил, что мою фамилию слышит впервые и ничего не знает о приказе министра, хотя заведующий кафедрой допустил меня к работе, получив разрешение директора. Затем так, между прочим, спросил, почему я с палочкой, не с детства ли я инвалид. Я спокойно отвечал, подавляя рвущийся из меня гнев. "Ах да, - сказал он, не имевший обо мне представления, - у вас же куча орденов". Он безошибочно перечислил все мои награды. "Впрочем, - добавил он, - ордена можно было купить в Ташкенте". 
И тут голод, усталость, боль в рубцах, очередь к кассе, поиски приказа в бухгалтерии, месяцы пытки до получения приказа министра, тридцать копеек, оставшихся у меня в кармане, издевательство самодовольной морды, молчание красно-рыжей фюрерши, - все это потоком лавы, прорывающей последнюю преграду в жерле вулкана, выхлестнуло из меня. Моё второе я ещё пыталось урезонить меня, остановить. Но напор лавы был уже непреодолим. Я поставил свою увесистую палку в угол между столами (на это у меня ещё хватило разума), обошёл полированный стол, левой рукой схватил вышитую сорочку вместе с волосами на груди и прямой правой вложил всё, что кипело во мне в испуганное рыло профессора. Из разбитого носа хлынула кровь. Душераздирающим воплем впервые обозначила своё присутствие партийная дама. Распахнулись обе половины двери в приёмную. В кабинет ввалились профессора. Проходя сквозь их расступившийся строй, я ещё успел сказать: "Я тебе, падло, покажу, как можно купить ордена в Ташкенте!". Мне казалось, что именно этой фразой объяснялся спуск происшедшего на тормозах. И только спустя несколько лет я узнал, что случайно сделал подарок доценту Шупику, злейшему врагу профессора Кальченко, бывшему соседу по коммунальной квартире. Через месяц доцент Шупик стал министром здравоохранения Украины. Но уже в тот день заместитель министра, знавший о предстоящем назначении, восторженно жал мою руку и сообщил, что я переведен клиническим ординатором в Киевский ортопедический институт. А там, прослышав, что я расквасил нос профессору Кальченко, посчитали меня бандитом. 

     Так вот о гипсотехнике Марии. Мне было интересно увидеть, с кем я завёл шашни. Пошёл в поликлиническое отделение. Этакая шустрая блондинка. Первая девка на деревне. Нет, не в моём вкусе. А слухи обволакивались подробностями. Я жил в общежитии врачей, этажом ниже нашей первой клиники. Из института я почти не выходил. Вся моя жизнь подчинялась работе. Палаты больных. Операционная. Травматологический пункт. Библиотека. С утра до ночи. А шесть раз в месяц - с утра до утра и потом до ночи. Кроме шести плановых дежурств, меня иногда ночью извлекали в травматологический пункт, когда дежурная бригада не справлялась с потоком поступавших карет скорой помощи. Рутина. 

     В тот вечер, закончив обход, я сидел в палате и беседовал с больными. Дверь в коридор была распахнута. В проёме появилась старшая операционная сестра. "Свят! Свят! Свят! - воскликнула она, увидев меня. - Как это вы оказались здесь раньше меня, да ещё без пальто, да ещё в халате!". "А где я должен быть, София Борисовна?". "Как где? На лестнице чёрного хода, где вы тискали Марию". "Забавно. Пойдемте, посмотрим". Посмотрели. Действительно, на полутёмной лестнице черного хода ординатор Витя Патлай, инвалид Отечественной войны, тоже прозябавший в общежитии, в моём пальто, опершись задом на палочку, правда, на обычную, не на такую увесистую, как у меня, тискал, как выразилась София Борисовна, гипсотехника Марию. 

     В течение нескольких дней пребывания в институте мне много времени приходилось проводить в операционной. Поэтому я уже имел некоторое представление о характере старшей операционной сестры. "София Борисовна, очень прошу вас, никому ни слова о увиденном". "Само собой разумеется". Назавтра весь институт хохотал, узнав о приключении на лестнице черного хода. Действительно, новый клинический ординатор, действительно, бандит, действительно, хромой еврей. Но не он, а Витя Патлай тискает гипсотехника Марию. 
     Солидная книга получилась бы, опиши я все "легенды", связанные с моим именем. Я и так несколько согрешил. Собирался упомянуть только о "легендах", которые связаны исключительно с литературным творчеством. 

     Я упорно считал, что начал писать стихи на фронте. Мне было шестнадцать лет. Я успел окончить девять классов могилев-подольской средней школы номер два. Потрясение первых дней войны необъяснимым образом формировалось в фактически ещё детском сознании, искало из него выход. Я ничего не придумывал. Фиксировал только то, что видел и чувствовал. Так появились стихи. Правда, старший брат моей одноклассницы несколько лет назад обвинил меня в неточности. Мол, на их выпускной вечер я, ученик, окончивший седьмой класс, был делегирован со своим стихотворным приветствием. Не помню. Хотя отчетливо помню, как преподаватель русской литературы Александр Васильевич Иванов не в классе, а после уроков читал мне в оригинале построенное ромбом стихотворение Виктора Гюго "Джинны", а я, не понимая ни одного французского слова, упивался музыкой прекрасной поэзии. Потом я разыскал замечательный перевод этого стихотворения, сделанный Шенгели. Помню, как Александр Васильевич читал мне в оригинале сонеты Шекспира. Не зная английского языка, я услышал, что в этих стихах отсутствует непременная для сонетов система рифм, и сказал это своему любимому учителю. Потом он тоже по-английски читал стихи Киплинга. И Гомера читал на древнегреческом. Я пожаловался, что "Илиада" кажется мне ужасно громоздкой и неуклюжей. "А цезуры ты слышишь? Читай вслух и цезурой дели каждый стих. Хотя перевод, конечно, не оригинал. Жаль, что ты не знаешь древнегреческий". Я помню беседы Александра Васильевича. И замечательного преподавателя украинской литературы Теофила Евменовича Шемчука. Его внеклассные разговоры о любимой мной Лесе Украинке. Бывшая служанка Леси Украинки Маслянко подарила мне одиннадцать стихотворений своей обожаемой хозяйки, присланные ею из Египта в Могилев-Подольский. А я, дурак, несмышлёныш, собака на сене, хранил их в тайнике, надеясь... На что я надеялся? Погибли эти стихи. Даже от Теофила Евменовича я утаил их. 

     Помню, как строгая немка Елизавета Семеновна Долгомостьева сперва заставляла меня, ученика пятого класса, зубрить стихи Гёте и Гейне, а потом радовалась, видя с какой жадностью я пожираю эти стихи. Пригодился мне на войне немецкий язык. 
     Всё это я помню отчетливо. А своих школьных стихов, нет, не помню. И, к сожалению, не помню многого, сочинённого мною на фронте. Не случайно я написал "сочинённого". На фронте я стихи записывал в свободные минуты, когда они были, по существу, уже готовы. Я даже их не правил. Не умел. Да и сейчас не умею. Только небольшое количество сгоревших в танке стихов мне удалось восстановить. Самому и с помощью однополчан. И в точности дат не всегда уверен. Хотя некоторые стихи даже по минутам могу привязать к событиям. Значит, даты верны. 
     На фронте у меня было два любимых поэта. Во время боёв на Северном Кавказе я где-то нашел том Маяковского, о котором до этого у меня фактически не было представления. Я ведь не учился в десятом классе. Весь этот том я знал наизусть. 

     Летом 1944 года начал читать Твардовского. "Василий Тёркин" стал любимой книгой. Но ни Маяковскому, ни Твардовскому я не пытался подражать. Стыдно признаться - мне хотелось писать как Лебедев-Кумач и другие популярные авторы наших лучших в мире жизнерадостных призывных песен. Увы, не получалось. 
     В госпитале после последнего ранения я железобетонно решил стать ортопедом-травматологом. О литературе не только не мечтал, но даже мысли о ней не возникало. Я понимал, что стихи мои к литературе не имеют никакого отношения. И вообще на поэта, вероятно, не надо учиться. 
     Летом 1945 года я, так сказать, служил в Москве, в полку резерва офицеров бронетанковых и механизированных войск. Так сказать - потому, что просто числился в четвертом, как мы называли его, мотокостыльном батальоне. Это был батальон офицеров-инвалидов, ждавших демобилизации. Я передвигался с помощью костылей. Полк дислоцировался на Песчанке. До станции метро "Сокол", последней на этой линии, добирались пешком по песчаным пустырям. Там не было ни одного дома. Походы мои осложнялись тем, что руки не окрепли после семи пулевых ранений. Но мне было двадцать лет. В Москве я, провинциал, был впервые. Так много хотелось увидеть и услышать. После завтрака я уезжал в музеи, а потом - в театры. В казарму возвращался на ночлег. 

Продолжение следует

berezin_fb: (Default)

К началу

К предыдущей части
... Солнце уже поднялось над деревьями соседского сада. Луч его позолотил короткую стрижку Хильды. Она слегка отстранила голову, не просыпаясь. Спиной она прижалась к нему. Ладонь Бориса нежно легла на её грудь. Сосок мгновенно напрягся, словно только и ждал прикосновения. Исчезли воспоминания. Исчезли мысли. Исчезло мироздание, сжавшись до двух слившихся тел, ставших единым.

     Уже совсем обессиленные, они вспомнили, что решили сегодня поехать к деду. После завтрака они собрались в путь.

     Дорога вела на юг по правому берегу Рейна. Борис впервые видел эти места. До чего же они красивы! Благословенная Германия! Маленькие городишки, сквозь которые проходило шоссе, прижались к реке. От них в гору карабкались леса. Время от времени на горе возникали готические замки. Хильда обратила его внимание на скалу удивительной красоты на противоположном берегу.

     - Лореляя.


lorelei


Скала Лорелеи


Фото: Heinz Peierl


    Было бы неестественно, - подумал Борис, - если бы среди этой прелести не родилась романтика.


Read more... )

berezin_fb: (Default)

Начало цикла

Предыдущая запись

     Даже во время романа с Наташей он изредка позволял себе развлечения с девицами, шлифовавшими в постели его немецкий язык. А тут он просто перестал замечать, что на свете существует ещё кто-нибудь, кроме Хильды. Даже в фирме, увлечённый работой, вдруг вспоминая любимую, он не просто терял нить программы, но должен был с немалым усилием усмирять своё естество. 
     Вскоре обнаружилось, что их связывает не только нечеловеческое половое влечение. Оба обожали скрипичные концерты - от Моцарта до Бартока. Оба любили поэзию. Борис небезуспешно знакомил Хильду с русской классикой, о которой у Хильды было смутное представление. Слушая музыку оригинала и вполне приличные подстрочные переводы Бориса, Хильда всё глубже погружалась в восприятие настоящих стихов. Вскоре она даже поразила Бориса отличным переводом стихотворения Бунина. 

 

скрипичный концерт

 

Оба обожали скрипичные концерты

Фото с сайта

     Бориса перестало удивлять, что Хильда, дочь аристократки и более чем успешного инженера-самолётостроителя, выбрала в университете социологию, собираясь стать социальным работником. 
     Они жили вместе уже около года, когда Борис познакомил её со своими родителями. Их она очаровала без усилий, как и вообще, очаровывала всех. Перед уходом отец отвлёк Бориса и спросил: 
     - А как же Наташа? 
     - Всё в порядке. Мы расстались друзьями. - "Так ли?" - подумал Борис уже в автомобиле. 

Read more... )
berezin_fb: (Default)

Картина третья

Ион Деген

Плюсквамперфект

     Благословенная Германия! В какой ещё стране он смог бы найти такую Хильду?
     В широком окне спальни рождалось августовское утро. Утро субботы. Обнажённая Хильда, сбросив с себя ненужную простыню, свернулась клубком на боку. Тёплая. Ублаготворённая. Борис приподнялся на локте. Он упивался зрелищем, которое в течение почти года каждое утро перехлёстывало через край его естества, снова и снова пробуждая в нём нежность и вожделение, хотя, казалось, после такой ночи для вожделения уже не оставалось места. Господи! Как она прекрасна! Не преступлением ли было бы не приехать в Германию?

спящая девушка_cr

Обнажённая Хильда сбросила с себя ненужную простыню

Автор: Екатерина Ястребова

Read more... )

Profile

berezin_fb: (Default)
berezin_fb

November 2016

S M T W T F S
  12345
6 789101112
13141516171819
20212223242526
27282930   

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 09:55 pm
Powered by Dreamwidth Studios