berezin_fb: (Default)
Обещание продолжать регулярно вести этот журнал, данное Феликсу Борисовичу и озвученное публично здесь 25 августа, до сего дня почти не выполнялось. Сначала казалось более важным сохранить как можно больше материалов. Работать же с ними, а тем более писать новые, оказывалось слишком больно, и малейшая заминка, вызванная технической неполадкой или недобрым словом, с готовностью растягивалась на дни, недели и месяцы.
Но вот, прочитав новые воспоминания старшей сестры Феликса Борисовича, Энгелины Борисовны Тареевой [livejournal.com profile] tareeva, я решила, что просто перепост будет уместен.
Будь Феликс Борисович жив, он бы, возможно, нашел в воспоминаниях сестры ряд несоответствий с собственными воспоминаниями, как это обычно бывало. Но сейчас можно только вспомнить, что писал сам Феликс Борисович об этом периоде своей жизни (Политическое приключение и Политическое приключение 2). Воспоминания Э.Б.Тареевой - взгляд с другой стороны. Это не совсем воспоминания о Феликсе Борисовиче, скорее воспоминания, в которых Феликс Борисович - одно из действующих лиц. Спасибо за них Энгелине Борисовне и людям, которые их записали.

Наталья Иванова [livejournal.com profile] zewgma


Послевоенный Станислав. Кадры кинохроники.
Здесь Березины жили в 1951 году.
Источник

Read more... )
berezin_fb: (Default)
В Черновцах мало говорили по-украински. Я сохранил станиславское произношение. Удивительно легко овладев местным станиславским говором, я даже не знал, что это местный говор, я вроде бы продолжал говорить по-украински. Но когда много лет спустя (в 60-е годы) я с Еленой Дмитриевной оказался в Карпатах (я повез её посмотреть места, которые я знал хорошо, но о которых она ничего не ведала; она, как всегда, хотела забраться на самую высокую гору, которая находилась поблизости, это была самая высокая вершина Карпат – Говерла), я узнал у прохожих, у кого можно снять на день-два комнату, и обратился к хозяину с такой просьбой. «А откуда вы?» – спросил меня хозяин по-украински. «Из Москвы», – ответил я. «Нет, - сказал он мне, - вы не из Москвы!» «А откуда я?» «Из Станислава». «Почему вы так думаете?» «Это же видно по говору!» Я не знал, что мой украинский к тому времени стал типично станиславским. Я полагал, что просто говорю по-украински.

Эта поездка с Еленой Дмитриевной, которая длилась три месяца, была моим последним пребыванием на Советской Украине.
К этому я еще вернусь.
Сейчас я хочу вспомнить события, которыми сопровождался приказ министра о моем переводе в Черновицкий медицинский институт.

Вообще-то говоря, перевод в Черновцы тоже был удачей. Там я познакомился с Дегеном. Деген сопровождал меня, когда я с приказом министра отправился к декану лечебного факультета, профессору Склярову. Сейчас о Склярове пишут теплые воспоминания. Но тогда он повел себя сверхбдительно.
«Мало ли какой приказ издаст министр», - сказал он мне. – Мне известны ваши станиславские неприятности. Я уезжаю в командировку недели на две, когда вернусь, зайдете ко мне с приказом».
К Склярову меня сопровождал Деген, с которым я познакомился перед этим. Я пересказал ему слова декана, и он сказал: «Позднее ты, может быть, увидишь какие-нибудь иные мои действия по отношению к Склярову. Но сейчас послушай на него эпиграмму.
«Друзья! Скляров, декан лечфака –
Подлец, невежа и дурак.
Его нельзя назвать собакой:
Нехорошо бранить собак».
Он уехал, - сказал Деген, - и прекрасно. Не нужно ждать его возвращения. Когда декан отсутствует, ты имеешь право обратиться к Зотину, проректору Черновицкого медицинского института по учебной работе. Зайти с тобой к Зотину я не могу, - сказал мне Деген, - но я подожду тебя у дверей его кабинета. Помни, что Зотин, в отличие от Склярова – человек, и оставался человеком во все времена, в которые человеком быть нелегко».
Разговор с Зотиным сразу подтвердил мнение Дегена о том, что он остался человеком. «А почему, собственно, Вы уехали из Станислава?» – спросил меня Зотин. Я собирался подробно рассказать ему о станиславских событиях, но он прервал меня: «Впрочем, это мне ни к чему. Есть приказ министра, на его основании я издаю приказ о зачислении вас в институт. Возможно, вам придется сдать еще какие-нибудь экзамены, есть разница в программах. Но это вы выясните уже потом, когда будете студентом. Сейчас, после моего приказа, вы можете сразу обратиться к преподавателю, который курирует ваш курс. Насколько я помню, - сказал он, - это будет заведующий кафедрой инфекционных болезней». Он назвал фамилию.
Я вышел из кабинета Зотина к Дегену, который меня ждал, пересказал ему разговор с Зотиным и сообщил о том, что Зотин не захотел слушать рассказа о моих станиславских приключениях. «Ах он старый либерал», - сказал Деген. – Можно считать, что ты уже студент Черновицкого мединститута, а я буду наблюдать за твоим поведением.
Ко времени приезда в Черновцы я знал о Дегене только то, что во время войны он был танкистом из числа самых лучших. Все остальное, что я узнал впоследствии о Дегене, я узнал позднее из его собственных рассказов. Но когда я стал студентом Черновицкого мединститута, Но тогда он мне сказал: «Ты уже студент, из твоей зачетной книжки будет ясно, что ты отличник. На этом основании тебе здесь выделят повышенную стипендию, и ты будешь учиться. Только учиться. Учиться так, чтобы здесь убедились, что ты не зря пришел как отличник. Кроме учебы – ничего. Выжить и окончить институт – это не только право твое, но и обязанность. Один порядочный человек в качестве врача – немного, но все-таки лучше, чем пустое место».
Я уже был студентом, когда Деген сказал мне: «Я знаю, что ты снял комнату в квартире сокурсника Вили Шляхтера. (Официально Виля Шляхтер числился Вильгельмом и действительно оказался моим сокурсником). Со Шляхтером, - сказал мне Деген, - можно говорить об учебе и женщинах. Ничего сверх этого. Я буду наблюдать за тобой. О себе я буду рассказывать в свободное время. Я буду наблюдать за тобой до государственных экзаменов. Я сдам государственные экзамены досрочно, мне такое разрешение дали. Но об этом говорить еще рано. Просто хочу тебе сообщить, что когда я сдам государственные экзамены, я уеду в Киев, чтобы поступить в клиническую ординатуру Института травматологии и ортопедии либо кафедры травматологии». Он действительно поступил в клиническую ординатуру. О трудностях, с которыми он столкнулся, я узнал значительно позднее и не от него. Но сейчас я говорю о событиях более поздних. В то время, о котором я говорю. Заехав ненадолго в Черновцы, потом он уехал и написал мне, что собирается жениться на «лучшей в мире женщине». Но это было позднее. Во время, о котором я рассказываю, Деген был в Черновцах. Деген еще был убежденным коммунистом безо всяких рассказов об этом я понимал, что быть убежденным коммунистом и вести себя в соответствии со своими убеждениями – дело нелегкое, потому что это исключало возможность приспосабливаться. Мы много общались с Дегеном. Я стал считать его своим другом, но не это было главное. Главное было то, что он сам включил меня в круг своих друзей.
Сейчас я больше о Дегене писать не буду. Мне нужно посмотреть, что я о нем уже написал. Я знаю, что писал, и немало, когда Деген и его произведения стали основной темой моего журнала более чем на пять месяцев. Этот раздел журнала, первоначально названный «Колонкой Иона Дегена», к настоящему времени насчитывает 104 текста. Впрочем, об этом, о том, как я кончал институт, о том, что было дальше, я напишу в этом личном отступлении, возможно, повторяя свои воспоминания, но независимо от этого.
Продолжение следует
berezin_fb: (Default)

Это мое заключение не имеет отношения к рассказам Дегена и основывается только на личных впечатлениях.

Не знаю, может быть, мне исключительно везло, но за исключением того случая, когда сотрудники госбезопасности арестовали моего отца, которого потом судил Ревтрибунал и в тот же день расстрелял, остальные встреченные мной чекисты были прекрасные профессионалы. Я думаю, они выполнили бы неправомерные приказы, если бы их получили. Но когда решение зависело от них, они не совершали по собственной инициативе противоправных деяний.

В одном случае сотрудник МГБ (чекист) защитил меня от партии и позаботился о том, чтобы я благополучно закончил институт. Во втором случае я убедился, что только от людей зависело, испытывали ли страдания высылаемые в Сибирь и на Дальний Восток украинские крестьяне. Если начальник охраны эшелона поощрял свою медсанчасть и предоставлял ей право действовать в соответствии с инструкцией, то все делалось вовремя и хорошего качества: вовремя баня, вовремя обед, вовремя детское питание. А при другом начальнике эшелона, может быть, что все было бы по-другому.

депортация

Депортации больших групп населения и даже целых народов из приграничных районов в Сибирь во времена Сталина требовали вместительных эшелонов

Фото с сайта

Read more... )

Этот пост на сайте

berezin_fb: (Default)
В окрестных лесах Западной Украины ещё гуляло несколько десятков тысяч бойцов УПА (Украинской Повстанческой Армии), в просторечии называемых «бандеровцами», и моему майору не нужно было выдумывать врагов, чтобы поддержать свой авторитет и доказать свою необходимость. Эти враги были вполне реальными. Я знал, что люди из органов безопасности (особенно из внешней разведки) умели быть приятными и приветливыми (вероятно, их учили этому), но майор, с которым разговаривал я, был приветлив незаученно и чуть-чуть насмешлив. «Ну, теперь, - сказал он, - давай так: из института уходи, не в академический отпуск, а отчисляйся по семейным обстоятельствам, в городе не мелькай, и поступай работать в эпидемический фонд» «Почему в эпидемический фонд?» «Мы обычно оттуда берём людей, когда они нам нужны, а для тебя я планирую интересную командировку». И потом он добавил: «Чтобы не вздумали возвращаться к твоему исключению из комсомола, напиши в ЦК ВЛКСМ. Они имеют право пересматривать решение собрания, только если открылись новые обстоятельства, а новых у тебя быть уже не может, с тебя достаточно вполне». ЦК ВЛКСМ в ответ на моё письмо, в котором я просил смягчить наказание по комсомольской линии, не сочло, что наказание неадекватное. Вопрос о моём исключении из комсомола не встал, но оснований для пересмотра решения собрания ЦК ВЛКСМ тоже не нашло.
Читать дальше ... )
Этот пост на сайте
berezin_fb: (Default)

Я поступил в институт уже будучи там своим человеком (поскольку работал лаборантом на кафедре общей и неорганической химии). Поступил безо всякого труда, и очень быстро комсомольская организация, а надо отметить, что я её принимал всерьёз, стала искать мне наилучшее применение. Уже через год было решено, что наилучшим образом я послужу комсомолу в роли редактора стенгазеты института, и вскоре я увидел, что этим выбором все были довольны. Я делал газету увлечённо, студенты так же увлечённо её читали. Она выходила по пятницам строго, без единой накладки за всё время, что я был её редактором. Она была большой – на целую стену. Её делал хороший художник и остроумные члены редколлегии, я не раз наблюдал, как студенты, у которых уже кончились занятия, не уходили из института, ожидая, пока вывесят новый номер.

Сразу после зимней сессии 4-го курса (это было в 1950 году, когда стало набирать силу известное «Дело врачей») корреспондент областной газеты органа Обкома КП(б)У (то бишь коммунистической партии Украины) пришла, чтобы взять у меня интервью, поскольку газета делала страницу о стенной печати. Это странное словосочетание «стенная печать» никого не удивляло и было в широком обороте. Во всём этом не было ничего необычного, и, начиная это интервью в присутствии своего коллеги и приятеля Алика Костелянского, я не ожидал никаких сюрпризов. Необычное началось тогда, когда корреспондент поинтересовалась, что мы, будущие врачи, думаем о «Деле врачей». Дальнейшее, вероятно, было следствием моего воспитания: мои родители были активными членами Коминтерна и не допускали никаких компромиссов в идейных спорах. К этому времени мой отец уже был расстрелян, а мать исключена из партии «за отсутствие бдительности», но постулат «никаких компромиссов в идейных спорах» сохранял для меня свою силу. Я сказал корреспонденту, что показания Тимашук (которая начала это дело, получила за это орден Ленина, хотя впоследствии, когда дело рухнуло, указ о награждении был отменён) не вызывают у меня никакого доверия, что люди, обвинённые в том, что ставили своей целью уничтожение партийных руководителей, имеют в моих глазах совершенно другую репутацию, что мне странно, что все обвиняемые, кроме одного (профессора Виноградова - личного врача Сталина), были евреями, и это напоминало антисемитскую акцию.

Я сказал, что антисемитский характер акции распространился и на наш институт, где последним уволенным был талантливый хирург профессор Фисанович, которого студенты любили за интересные лекции и умелую демонстрацию операций. И уже закончив с этим примером, я сказал, что это «дело» - ошибка ещё и потому, что студенты лишаются лучших учителей, у которых уже начали учиться и которых сами считали лучшими. Они впоследствии, когда всё происходящее станет достоянием истории, не простят пробелов в образовании, вызванных гибелью учителей. Мне не было сделано ни одного возражения, но интервью как-то само собой быстро свернулось, а уже назавтра развернулось совсем другое действие.

Назавтра меня пригласил к себе секретарь комитета комсомола института – фронтовик, имеющий репутацию справедливого и умного человека, – положил передо мной на стол копию докладной, которую моя вчерашняя собеседница послала в обком партии и спросил: «Ты это говорил, или НЕ говорил?» Причём на «не говорил» было сделано ударение. Потом я вспомнил эту ситуацию, когда буквально ту же фразу в романе Булгакова Понтий Пилат сказал Иешуа. Я имел полную возможность отказаться от своих слов, кроме того, со мной был мой приятель, который мог подтвердить любую мою версию. Но моё мнение с предыдущего дня не изменилось. Я не испытывал страха и не понимал, почему я должен это мнение скрывать. «Да,  сказал я, – говорил». Секретарь комитета пробормотал какое-то ругательство и сказал: «В этом случае секретарь обкома партии будет сегодня вечером проводить общеинститутское комсомольское собрание, и тебе придётся давать там объяснения».

Перед собранием я рассказал о случившемся своей маме, которая когда-то была членом юношеской коммунистической организации (комсомол ещё не был создан), но пережила арест мужа и исключение из партии «за недостаток бдительности», как уже было сказано, и поразился тому, как она побледнела.

«С самого начала, сказала она, – с самого начала твоей учёбы в институте я ждала чего-нибудь подобного. Ты был слишком правильно воспитан и никогда не отличался особенной гибкостью. Но прошли три курса, идёт четвёртый, и я решила – ну, слава богу, пронесло. И вот теперь оно и грянуло». Помолчала и тихо добавила: «Теперь-то хоть не лезь на рожон».

Я не имел возможности лезть на рожон. От меня не потребовали никаких объяснений. Секретарь обкома партии сам сообщил собравшимся о моих прегрешениях (причём фраза «студенты… не простят пробелов в образовании, вызванных гибелью учителей» была расценена как моя угроза в адрес партии) и предложил исключить меня из комсомола. Надо сказать, что это было необходимое начало для того, чтобы со мной расправиться. Комсомольца исключить из института было нельзя, сначала его требовалось исключить из комсомола. Секретарь обкома настолько был уверен в своём авторитете, что не провёл никакой подготовительной работы. Собрание же реагировало недоумением: «Березина?! Исключить из комсомола?!» Люди, которые до того вели себя несколько шумно, переговаривались между собой, стали молчаливы и внимательны. «А за что Березина из комсомола исключать?» «Да он что-то не то сказал». «Ну, так выговор!» И тогда возмущённый секретарь обкома сказал «Вы представляете, что вы говорите? За это – только выговор?» «Ладно, - пошло на уступки собрание, - строгий выговор». И, наконец, решительный голос сказал: «Если партийное руководство так Березиным недовольно – строгий выговор с занесением в учётную карточку». Других предложений не было, и собрание единогласно решило объявить мне выговор с занесением в учётную карточку.

Назавтра заместитель декана сказал: «Тебя завкафедрой психиатрии хотел видеть».

Я был членом секции психиатрии научного студенческого общества, и это меня не удивило. Но разговор пошёл какой-то странный, а я уже был достаточно осведомлён и начитан, чтобы понять, что происходит. И я сказал профессору: «Вы же меня не первый день знаете, вам что, нужна специальная судебно-психиатрическая экспертиза? У вас есть какие-то сомнения, что я психически здоров?» «Да нет, сказал мне профессор, просто я сейчас разговариваю с разными членами моей секции, раздумывая о том, какие им поручить исследования и в каком направлении лучше всего развивать их способности». Я поблагодарил за внимание, попросил его сказать мне, к каким он придёт выводам и ушёл, не сомневаясь в том, что это была неофициальная экспертиза.

Вечером мама подробно расспросила меня о том, как прошло собрание, что было, потом и сказала: «Ну, иди спать, чего уж теперь». Я лёг спать, и только утром узнал, что моя мать не спала, всю ночь ждала обыска (у неё был печальный опыт), и сожгла все книги, которые с её точки зрения могли указывать на мою неблагонадёжность, в том числе трёхтомную хорошо иллюстрированную историю еврейского народа, о которой я жалею до сих пор.

Ситуация достигла своей кульминации на следующий день, когда меня попросили зайти в первый отдел. Начальника первого отдела не было, за его столом сидел майор МГБ, который сказал: «Ну, чего ты там натворил, парень?» «Честно сказать, ответил я, я уже не знаю, что сказать. Я думал, что я ничего не натворил, а разворачивается какая-то антиберезинская кампания». Перед ним лежала целая пачка бумаг, он просматривал её, время от времени задавая мне какие-нибудь вопросы, уточняя происшедшее, и вдруг спросил: «Ты что писал в анкете о своём отце? Умер?» «Да, сказал я, он был осуждён на 10 лет строгой изоляции, но 10 лет прошли, а мы не имеем о нём никаких сведений» Он помолчал и сказал: «А тебе не приходило в голову, что твой отец расстрелян?» «Нам сообщали другой приговор»  сказал я. «Бывают обстоятельства,  пояснил мне майор,  когда сообщают то, что целесообразно, а не то, что имеет место. Впрочем, то, что сын за отца не отвечает, было сказано на самом высоком уровне». Неожиданно он улыбнулся, взял трубку и куда-то позвонил. «Ерунда,  сказал он кому-то,  мальчишка! Незачем заводить какое-нибудь дело».

Много лет спустя я узнал, что человек, который к тому времени был заведующим горздравотделом, сразу после окончания института, после последнего государственного экзамена, предстал перед судом Особого Совещания и был приговорён к 10 годам лишения свободы за то, что в присутствии двух своих сокурсников, обнаружив оторвавшуюся подмётку от ботинка (ботинки были специально куплены к госэкзаменам), сказал: «Ну что за фигня! Что у нас ни сделают – всё дерьмо». Это было расценено как обобщение, потому что фраза содержала слова «что ни сделают» и «всё», и один из двух присутствующих сокурсников счёл необходимым об этом сообщить. Формулировка обвинения была «антисоветская агитация». Когда разбиралось моё дело, я не знал этого и не оценил всей необычности поведения майора – моего собеседника. Потом я много думал об этом и понял, что в любой системе очень чётко проявляется роль личности в истории.

Было ещё одно обстоятельство: управление МГБ по Станиславской области было воюющее управление.

Этот пост на сайте

Profile

berezin_fb: (Default)
berezin_fb

November 2016

S M T W T F S
  12345
6 789101112
13141516171819
20212223242526
27282930   

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 09:42 pm
Powered by Dreamwidth Studios