berezin_fb: (Default)
Если бы Феликс Борисович был с нами, сегодня здесь появилось бы поздравление с Днем Победы, проиллюстрированное красивой советской открыткой. И полетело бы в Израиль теплое письмо другу - герою войны, танковому асу, поэту, доктору медицинских наук Иону Лазаревичу Дегену. И вспоминались бы новые подробности о войне в тылу подростка Феликса Березина...
Плакат "Пионеры и школьники, боритесь с потерями урожая! Соревнуйтесь на лучшую помощь фронту!"</i></b><i>Художник А. Соколов; редактор П. Пискунов. — Москва; Ленинград: Искусство, 1942.
Плакат "Пионеры и школьники, боритесь с потерями урожая! Соревнуйтесь на лучшую помощь фронту!"
Художник А. Соколов; редактор П. Пискунов. — Москва; Ленинград: Искусство, 1942.

Нет-нет, над нами пули не свистели,
Бомбардировщики до нас не долетели.
И ощущая это как вину,
Я день и ночь работал на войну.


(Из стихотворения Ф.Б.Березина "Моя война, или жертвы тыла", 2014 г.)

Известный критик всего и вся Александр Невзоров в связи с появлением новых традиций празднования Дня Победы в нашей стране сказал: "Я не возражаю против наличия еще одной гражданской религии. Если бы ее не пытались фундаментировать на чистой беспримесной лжи. Когда из этой религии выкидывается такой важнейший компонент как ленд-лиз, когда люди лишаются понимания того, что никакая война не продлилась бы дольше, чем до 42-го года, если бы не бесконечная, триллионами тонн американская и английская помощь на тот момент. Когда все великие советские авиаторы истребители летали только на Аэрокобрах, а вокруг ходили только танки под названием «Матильда», я уж не говорю о тяжелых танках, когда сюда сотнями миллионов тонн шла сталь оружейная, порох, тротил, продукты, не продержался бы Советский Союз".

Поздравляя сегодня Иона Лазаревича Дегена с Днем Победы, я упомянула этот пассаж про только "Матильды" и получила ответ: "Не знаю, что они сейчас пишут о "Матильдах" и "Валентайнах". Ну, были. Видел я их на северном Кавказе в 1942 году. Но пропорции. Один 183-й завод в Нижнем Тагиле создавал тридцать танков Т-34 в один день. А ведь это был не один завод, создававший тридцатьчетвёрки. Возможно, Всевышний сохранил нас, стариков, чтобы о войне мы рассказали правду".

Ион Деген и Феликс Березин

Последняя встреча двух старых друзей.
Москва, 18 декабря 2014 г., на российской премьере документального фильма Михаила Дегтяря и Юлии Меламед «Деген» в Еврейском музее и центре толерантности.
Слева направо в первом ряду: Юрий Деген (сын), Люся Деген (жена), Ион Лазаревич Деген, Феликс Борисович Березин, Наталья Иванова (сотрудница). Во втором ряду, между Ф.Березиным и Н.Ивановой - Марина Феликсовна Березина (дочь), рядом с ней - медсестра Ирина.
Фотография была прислана Ионом Дегеном, автор пока нам неизвестен.

9 мая 2016 г. в сети Интернет опубликована новая статья о нескольких ветеранах Великой Отечественной войны, ныне проживающих в Израиле. Автор - Павел Вигдорчик, название - "День победы в Израиле. Три встречи". Поскольку Феликс Борисович методично публиковал на своем сайте почти все связанное с Ионом Дегеном, ниже приведен посвященный ему отрывок из этой статьи.

"Мне всегда очень тяжело давались интервью с участниками войны. Превращался в мальчика, сидящего у дедушки на коленях и трогающего его медали, при этом старался оставаться журналистом. Сегодня хотел поздравить с праздником тех, с кем повезло встретиться. (...)
Легендарного танкового аса Иону Дегена режиссер посвященного ему фильма "Деген" Михаил Дегтярь назвал величайшим из живущих на Земле евреев. На счету уроженца Винницкой области – 16 подбитых и один угнанный немецкий танк. Его дважды представляли к званию Героя Советского союза, но награду он так и не получил.

Ион Лазаревич, служивший в танковой бригаде прорыва, выжил чудом. На излечении в госпитале понял, что будет врачом – и стал доктором медицинских наук, хирургом-ортопедом, первым в мировой практике пришил ампутированную руку. Его перу также принадлежит одно из самых известных и самых страшных стихотворений о войне: "Мой товарищ, в смертельной агонии…"

"Как в мою жизнь пришла поэзия? Понятия не имею. Я считал, что первое мое стихотворение – "Начало". Но приехал сюда старший брат моей одноклассницы и напомнил мне, что я еще в школе писал стихи. А я абсолютно не помню. Была еще одна вещь: когда я ухаживал за своей будущей женой, то охмуряя, читал ей поэму "На смерть Сталина". Ни единой строчки не помню. Я вспоминаю сейчас фронтовые стихи, которые, как думал, давно забыл. А эта поэма, как и все, что я писал до войны, пропала. Ничего не помню".

Свое знаменитое стихотворение Деген недолюбливает: "Мое любимое стихотворение было написано на Кавказе. После тяжелого дня, очень тяжелого боя, я прислонился к стволу маслины. Раздался выстрел, и ветка упала мне на танкошлем. И когда я читаю сейчас это стихотворение, у меня тот же мороз по коже, который был тогда":

Воздух вздрогнул. Выстрел. Дым.
На старых деревьях обрублены сучья.
А я еще жив.
А я невредим.
Случай?"
Ион Деген

Ион Деген. 40-е годы

Вот еще один отрывок из этой статьи израильского автора. "Поколение, которое вошло в историю как величайшее, уходит. И вы знаете - оно подарило нам жизнь, а мы не можем даже музей для них построить. Нет денег, чтобы довести до конца великое дело, начатое Цвикой Кан-Тором и Хаимом Эрезом, не хватает добровольцев, чтобы записать интервью выживших для истории".
Возможно, эта грустная фраза скажет российскому читателю, что в Израиле базовые жизненные потребности ветеранов удовлетворены, поэтому эта сторона дела беспокойства уже не вызывает. Есть о чем задуматься...

P.S. В результате поисков в интернете обнаружилось, что Павел Вигдорчик не брал у Иона Дегена нового интервью, а сделал материал на основании ранее опубликованного, полуторагодичной давности, большого и интересного. Оно будет приведено в следующем посте.
                                                                                                                                                                      Н.Иванова (zewgma)
berezin_fb: (Default)
22 июня 2015 года я опубликовал свои воспоминания о дне 22 июня 1941 года. Первоначальный текст воспоминаний тогда был сокращен так, чтобы вещи, никак не относящиеся к дню начала войны, в него не вошли. Сегодня я публикую изъятый фрагмент.

К тому времени наша семья уже уехала из Киева. Месяца два мы были в Харькове, мама сперва хотела устроиться там на работу.
Я уже рассказывал, что после ареста отца нас уплотнили, и в нашей киевской 3-комнатной квартире стали жить, кроме нашей, еще две семьи. Одна из них и была семья Алексич. В этой семье росли два брата – один мой ровесник, с которым я дружил, другой немного старше.
Когда мы уезжали из Киева (за три дня до того, как Киев был окружен, то есть примерно 14 сентября 1941 года, на платформе товарного поезда, потому что пассажирского сообщения уже не было), Алексичи сказали: «Мы люди маленькие, нам гитлеровские солдаты ничего не сделают» и остались. И действительно, когда уже после войны мы вернулись в Киев и нашли нашу квартиру занятой, на две недели до отъезда в Станислав нас приютили все те же Алексичи, жившие теперь в маленьком двухэтажном деревянном домике во дворе Дома специалиста. Они рассказали, что во время оккупации было очень голодно и все время ждали наших, но ничего страшного они не видели. После освобождения Киева от оккупации старшего сына, достигшего призывного возраста, призвали в армию – сначала в запасной полк, а потом, когда в запасном полку его проверили на благонадежность, то и на фронт. На фронте он был ранен, лежал в госпитале, и уже больше на фронт не вернулся, а вернулся в Киев.
К ноябрю мы добрались до поселка Приуральный, и оттуда я написал Алексичам с просьбой пересылать мне письма уже на этот адрес. В 1943 году я получил только одно письмо. Бойцы написали мне, что комиссар погиб в Сталинградской битве.
Каким образом ходили письма между поселком Приуральный и оккупированным Киевом? Во многом для меня это загадка. Знаю, что из оккупированного Киева можно было выехать в соседнее село, находившееся на советской территории, и отправить оттуда что угодно. А как дошло до Алексичей мое письмо из Приурального, я не знаю. Однако письмо, которое я получил в 1943 году, вероятно, было отправлено уже после освобождения Киева 6 ноября 1943 года.
К этому времени я целиком погрузился в работу в тракторной бригаде, куда меня взяли благодаря маминому авторитету. И хотя работа по 18 часов в день в Приуральном, который был далек от линии фронта, я все равно работал так, потому что понимал, что работаю для того, чтобы приблизить победу. Я об этом писал и, возможно, напишу еще , но суть от этого не меняется. И ожиданием победного окончания войны жили все. Жили с чувством «Здесь горе общее и общая вина. Здесь нет чужих, пока идет война».22 июня в Киеве я понял, что такое война, и это понимание пронес через все годы работы в Приуральном.
berezin_fb: (Default)

 

Уважаемые читатели, дорогие мои друзья!

Всю жизнь я сочинял короткие стихи. Короткие, одна или три строфы. Именно сочинял, а не писал. Потому что никогда не записывал и часто почти сразу забывал. Работа над большим полотном Дегена привела меня к мысли о том, что нужно что-нибудь написать и о тыле. Многое из того, что приведено в этом стихотворении, уже приводилось в моих постах про Приуральный. Но пространство стиха значительно теснее, чем пространство прозы. Я не считаю, что обладаю поэтическим даром, не собираюсь соревноваться с Дегеном,  я только хочу обратить внимание, что в «кровавой бухгалтерии войны» без таких людей в тылу победы было нельзя достичь. Не знаю, насколько я справился с этой задачей. Хотел бы знать ваше мнение об этом.

 

Ф.Березин

Read more... )
berezin_fb: (Default)

     

В тот вечер Нико пришёл ко мне и сказал, что Русудан Глонти, с которой я уже знаком, пригласила меня к себе. Я не знал, как себя вести. Мне не терпелось принять приглашение. Но я стеснялся. Стеснялся всего: отсутствия языка общения, своей застиранной гимнастёрки и брюк, своих кирзовых сапог, которые я старался сохранить в служебном состоянии. Нико видел мои колебания. Он сказал, что Русудан его дальняя родственница. Неудобно отказаться от её приглашения. До дома Глонти было километра два, не меньше. По пути Нико рассказал, что Русудан - первая ученица в классе. Да это и немудрено с её феноменальной памятью. Рассказал, что все ребята в неё влюблены, но она только помыкает всеми и никому не отдает предпочтения. Любой из них был бы счастлив получить её приглашение. 

     Дождь уже только моросил, когда мы подошли к дому Глонти. Всё здесь было богаче, чем у Самуэля и моих друзей, хотя в Шроме я не видел бедных домов. Русудан велела мне снять сапоги. Добро, на ногах моих были целые носки, а не портянки. Отец Русудан, доктор Глонти и его жена уехали на два дня в Махарадзе. Заболел кто-то из их родственников. Русудан, как заправская хозяйка, показала нам дом. Кроме просторной комнаты с камином (она называлась залом), из коридора открывалась дверь в кабинет врача. Рядом с залом слева была спальня родителей. Справа три ступеньки из дерева акации вели в комнату Русудан. Кровать чуть уже, чем в спальне родителей, но шире, кроватей, которые мне пришлось видеть. Письменный стол. Рядом с ним книжный шкаф, до отказа забитый книгами. Стул и два кресла. Напротив стола пианино и круглая табуретка. Я попросил Русудан сыграть что-нибудь. Она очень неохотно открыла пианино и отбарабанила полонез Шопена. Хлопнула крышкой и пригласила нас перекусить. Именно так перевёл Нико. Она поставила у камина маленький столик. Принесла вино, сыр и картофельные котлеты. Вино было потрясающее - "Изабелла". Потом мы с Русудан играли в нарды. После первой партии, которую я выиграл, Русудан предложила условие: проигравший должен поцеловать противника. 

     - Русудан, прекрати, сказал Нико. 
     - Почему? Ты ведь знаешь, что я не прекращаю задуманного. 
     Я понял их диалог и не знал, чью сторону принять. 
     Вторую партию я проиграл. 
     - Ну, - сказала Русудан, - почему ты не целуешь? 
     Я сделал вид, что не понял. Русудан велела Нико перевести. Он сделал это с явным неудовольствием. Я осторожно прикоснулся губами к горячей щеке Русудан. 
     -Так целуют? - Возмутилась она. - Ты уже когда-нибудь целовался? 
     Я понял и, по-видимому, покраснел. Действительно, я ещё не целовался. Я знал, как это сказать по-грузински, но промолчал. Удивительно, но в этот вечер я стал понимать почти всё произнесенное по-грузински. Нико сказал Русудан, что я люблю поэзию, а мне, - что Русудан знает наизусть всего Руставели. Я попросил её прочитать что-нибудь из "Витязя в тигровой шкуре".

витязь в тигровой шкуре

Иллюстрация Ираклия Тоидзе к поэме Шота Руставели "Витязь в тигровой шкуре"

В отличие от игры на пианино, она согласилась немедленно. Как она читала! Только время от времени доходили до меня узнаваемые слова. Но какое это имело значение? Знакомый мне ритм по-грузински звучал божественно. Русудан была ещё красивее, чем прежде, если это только возможно.Read more... )

berezin_fb: (Default)

Начало

Все выпили стоя. Вино было такое же, как у Кукури. С Кукури я не успел попрощаться. Потерял его в толпе возбуждённых людей. Мне подали тарелку с удивительно вкусной фасолью. Лобио называется. Тосты следовали один за другим. Каждый из них был ну просто поэма.

пиросмани - застолье

Тосты следовали один за другим...

Художник: Нико Пиросмани

Тосты, произнесенные по-грузински, переводил мне Михако Орагвелидзе. После третьей или четвёртой рюмки я тоже что-то произнёс. По-моему, перевод Михако был в два раза длиннее моего тоста. За столом тихо зазвучала песня. Пели мужчины в четыре голоса. До чего же здорово они пели! Я стал пьянеть. Не торопись, Ион, - сказал я себе, - следи за тем, сколько выпил. И остановись вовремя. Считать было просто: рюмки - стограммовые гранёные стаканчики. Шестую выпитую рюмку я помню точно. А дальше…

Read more... )
berezin_fb: (Default)

/Niko-Pirosmani-xx-Mountain-at-Night-xx-State-Art-Museum-of-Georgia-Tbilisi-Georgia

Нико Пиросмани. Арсенальская гора ночью.

Фото с сайта

На холмах Грузии
 

     Поезд Тбилиси-Батуми прибыл на станцию Натанеби уже затемно. Я спустился на безлюдный перрон. Вошёл в ничем не примечательное здание вокзала. Вслед за мной зашёл пожилой грузин в фуражке с красным верхом. Дежурный по станции - решил я и обратился к нему с вопросом, каким транспортом можно добраться до села Шрома. 
     - Транспортом? Кацо, в Шрому нет транспорта. В Шрому идут пешком. Тринадцать километров. Переночуешь на вокзале, дорогой. Будет светло - пойдёшь в Шрому. 
     Рядом с буфетной стойкой в конце зала за столиком распивали бутылку вина два немолодых грузина. Похоже - не первую бутылку. Я сел на свободную скамью, не выбирая. Все скамьи были свободны. Из тощего вещевого мешка достал остатки пайка, полученного в продпункте тбилисского вокзала. Вместо хлеба выдали лаваш. К нему - безвкусный сыр резиновой консистенции. Впрочем, меня с моим аппетитом трудно было причислить к гурманам. 

     Я вышел на перрон. Там, на западе, куда ушёл мой поезд, среди звёзд горел зелёный огонь светофора. Кроме звёзд и светофора, не было других огней. Глубокий тыл. Не нужна светомаскировка. Вероятно, нет вблизи жилых зданий. Отчаянный вопль прорезал плотную тишину позднего вечера. Такой вопль я услышал впервые. Я ещё не знал, что так воют шакалы. 

шакал пиросмани

Нико Пиросмани. Шакал

Фото с сайта

     Середина февраля, но в шинели мне стало жарко. Я снял её, побродил по перрону и вернулся в вокзал. Те двое продолжали выпивать. К ним присоединился буфетчик. Половину шинели я постелил на скамью, лёг на неё и укрылся второй половиной. До утра никто не потревожил мой сон. Утром в конце перрона я нашёл кран. Снял гимнастёрку и с удовольствием умылся очень холодной водой. 

     Ужин накануне явно не насытил меня. Есть хотелось даже больше обычного. Определённо, я выздоравливал после ранения. Впрочем, и в госпитале в последние два месяца я не жаловался на отсутствие аппетита. Но сейчас!.. Я подсчитал свой капитал. Я не знал, хватит ли его на скромный завтрак. По пути из госпиталя на Южном Урале я пересёк Казахстан, Узбекистан, Туркменистан, Азербайджан, а сейчас Грузию, но за две с лишним недели пути не приобрёл опыта гражданской жизни. О ценах у меня было смутное представление. Буфетчик, всё тот же, вчерашний, сказал, что у него есть сациви - язык можно проглотить, так вкусно. Что оно такое - сациви - я не знал. Но буфетчик видел, как я выгребаю из кармана деньги, и я не смел задавать вопросов. Тем более что он положил рядом с тарелкой щедрый ломоть лаваша. Оказалось, что сациви - это куски курятины в потрясающе вкусном соусе. Правда, перца было в нём не меньше, чем мяса. Буфетчик объяснил мне, как добраться до Шромы. И я пошёл. 

 

     Дорога полого поднималась в гору. Солнце припекало по-летнему. А во рту припекал перец. Я подошёл к первому же дому у дороги. Во дворе хлопотала женщина. Чёрная косынка. Чёрное платье. Чёрные чулки. 
     Я остановился у калитки и попросил напиться воды. Женщина кивнула и вошла в дом. Через минуту она появилась с подносом, на котором стоял графин с водой, стакан и четыре мандарина. Я поблагодарил её и стал пить воду. 
     - Бичо, шен картвели хар? - Спросила она. Слово картвели я уже знал. Грузин. По интонации догадался, что она спросила, грузин ли я. Ответил отрицательно. Ещё раз поблагодарил за воду. Женщина настояла, чтобы я взял мандарины. Я съел их уже на ходу. 
     Не знаю, сколько времени прошло после остановки. Не знаю, с какой скоростью я шёл. Часов у меня не было. Первые в моей жизни часы я продал в Ташкенте. Раненая нога всё ещё не была годна к строевой службе. И шинель на руке не добавляла бодрости.

пиросмани_раненый_солдат

> Раненая нога всё ещё не была годна к строевой службе. И шинель на руке не добавляла бодрости. 

Нико Пиросмани. Раненый солдат.

Фото с сайта

Приближаясь к следующему дому, я снова захотел пить. И здесь во дворе была женщина. Тоже вся в чёрном. Процедура повторилась с абсолютной точностью: поднос, графин с водой, стакан и четыре мандарина. И вопрос, грузин ли я. 

     Третий дом был не более чем в пятистах метрах от второго. Пить мне, честно говоря, хотелось не очень. Но было интересно проверить, случайно ли так одинаковы были оба водопоя. Двор пуст. Я отворил калитку, подошёл к двери и постучал. Вышла женщина в чёрном. И всё повторилось с абсолютной точностью, вплоть до вопроса, грузин ли я. 
     Где-то после двадцати восьми или тридцати двух мандаринов заболела нога. Я сел у дороги, прислонившись спиной к эвкалипту. Понравились мне эти деревья. Никогда раньше я их не видел, но безошибочно догадался, что это именно эвкалипты. От перца во рту не осталось следа. Как и от завтрака. Поэтому, не обращая внимания на боль, я продолжил дорогу, периодически заглушая голод водой и мандаринами. 
     Счёт абсолютно одинаковых водопоев подошёл к четырнадцати.

two-georgians-with-pitchers-every-day-in-light-aragvi-1927.jpg!Blog

Счет абсолютно одинаковых водопоев подходил к четырнадцати.

Петр Кончаловский. Две грузинки с кувшинами.

Фото с сайта

А я, судя по тому, что дома уже располагались на небольшом расстоянии друг от друга, был уже на окраине села Шрома. 
     У крайнего дома стоял паренёк по виду чуть старше меня. У него над губой пушком пробивались усики. У меня, увы, ещё не пробивались. (Забыл представиться: до семнадцати лет мне оставалось ровно три с половиной месяца). К пареньку я подошёл не с просьбой напиться воды, а с вопросом, где живёт Самуэль Гагуа. Паренёк поинтересовался, зачем мне нужен Самуэль Гагуа. Я объяснил ему, что выписан из госпиталя после ранения. Что город, в котором я жил, оккупирован немцами. Что ехать мне было некуда. Но мой командир, капитан Александр Гагуа, направил меня к своему отцу. 
     - Так Александр жив? - Вскричал паренёк. 

     - Конечно, жив. Вот от него письмо отцу. И ещё одно - председателю колхоза.
     Паренёк чуть не запрыгал от возбуждения. 
     - Слушай, дорогой, зайдём ко мне. Понимаешь? С самого начала войны от Александра Гагуа не было вестей. А ведь он служил на границе. 
     - Да. Капитан служил в погранотряде в нашем городе. А потом каким-то образом оказался в нашей стрелковой дивизии, и мы воевали вместе два дня. 
     - Зайдём, дорогой. Меня зовут Кукури. Кукури Чхеидзе. Слегка отдохнёшь, и я провожу тебя к дяде Самуэлю
     Я не отказался от отдыха. Кроме того, мне хотелось довести счёт съеденных мандаринов до шестидесяти. Тем более что Кукури усадил меня под мандариновым деревом в кресло из ивовых прутьев. Он принес литровую бутылку "Боржоми". В ней оказалась не минеральная вода, а сухое красное вино. А ещё он принёс лаваш и небольшой кусок холодного мяса. Вино было чудесным. Слегка терпкое, оно отличалось от наших подольских сухих вин. Кукури объяснил, что это домашнее вино "Джаная", что даже в бедных семьях его готовят не менее тысячи трёхсот литров в год. Хорошее вино. Кукури обрадовал мой комплимент. От второго стакана я благоразумно отказался. И десерт ограничил четырьмя мандаринами, доведя счёт до намеченной цифры - до шестидесяти. 

     Кукури мне очень понравился. Ученик десятого класса. Я сказал, что, не будь войны, тоже учился бы в десятом классе. 
     - Зато ты уже воевал. А меня призовут только осенью, когда мне исполнится восемнадцать лет. 
     Мандариновый сад кончался у обрыва. Кукури подошёл к самому краю, сложил ладони рупором и закричал во всю мощь своих лёгких. Из этого крика я уловил только одно слово - Самуэль. Приветливое эхо откликнулось от холмов, там, вдалеке, над обрывом. Откликнулось не только эхо. Началась перекличка. Я понял ещё одно слово - Александр. Мне было интересно. Мне вообще всё нравилось. И цитрусовые сады. И эвкалипты. И округлые холмы, густо заросшие ярко-зелёными невысокими округлыми кустами. По пути к дому Самуэля Гагуа Кукури объяснил, что это кусты чая. 

обрыв

Кукури подошел к самому краю обрыва, чтобы позвать Самуэля Гагуа

Фото с сайта

     Мы обошли ущелье под обрывом. Во всю ширину фронтона большого двухэтажного деревянного дома висел чёрный лозунг. Белыми буквами написано два слова. Кукури прочитал: "Давстерит Валико" - "Оплакиваем Валико". Это старший брат Александра. Он умер несколько дней тому назад. Возле дома меня уже ждала толпа. Сработало оповещение Кукури. Самуэля Гагуа я бы узнал без представления. Капитан был точной копией отца. Только не седой, а чёрный. Я дал Самуэлю письмо. Он прочитал и прослезился. Смахнул слезу, обнял и поцеловал меня. Толпа стала что-то требовать. Периодически смахивая слёзы, Самуэль прочитал письмо вслух. Тут меня стали обнимать и целовать коллективно. 
     Содержание письма мне было известно. На пароходе из Красноводска в Баку я встретил старшего брата моего одноклассника. Он только что окончил танкотехническое училище и ехал на фронт с группой своих товарищей. В группе оказался воентехник-грузин. Он прочитал письма, и мне стало известно, что я ну просто героическая личность. А сейчас это узнал отец моего командира и чуть ли не полсела. 

     В дом вошла незначительная часть толпы. Человек двадцать - двадцать пять. За столом длиной во всю просторную комнату хлопотали три женщины в чёрном. Мы сели за стол. Именно в этот момент в комнату вошёл импозантный грузин во френче, точно таком, как у товарища Сталина. И усы у него такие же, как у товарища Сталина. На груди сверкал орден Ленина и Золотая Звезда Героя Социалистического Труда. Я безошибочно определил, что это и есть Михако Орагвелидзе, председатель колхоза, которому адресовано второе письмо Александра Гагуа. Я вручил ему письмо. Он прочёл его вслух. Что тут было! Двадцать - двадцать пять человек отреагировали более бурно, чем вся толпа перед домом и более эмоционально, чем на письмо Самуэлю. 

     - Геноцвале, - сказал Михако Орагвелидзе, - ты приехал к себе домой. Отдыхай, дорогой, подлечись. Колхоз о тебе позаботится. - Он поднял рюмку с вином и произнёс цветастый тост на двух языках в честь Красной армии, в которой сражаются такие преданные Родине красноармейцы, как наш дорогой гость, в честь армии, которой руководит величайший полководец всех времён и народов наш дорогой товарищ Сталин. 

Продолжение следует

Profile

berezin_fb: (Default)
berezin_fb

November 2016

S M T W T F S
  12345
6 789101112
13141516171819
20212223242526
27282930   

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 23rd, 2017 10:36 am
Powered by Dreamwidth Studios